Хайрия прожила там год с лишним. Она была сыта и одета. Скрытый гнев, который много лет бушевал среди египтян, не доходил до нее. Но наконец он прорвался, потряс страну, подобно взрыву, и разбудил Хайрию, так же как многих египтян, которые работали на оккупантов.
Хайрия была охвачена паническим ужасом. «Неужели я служила врагам моей страны?» — спрашивала она себя. Она убежала вместе с детьми, отвергнув отравленный кусок, который протягивали ей враги, и снова стала бродить по дорогам, голодная и бесприютная, спрашивая у каждого встречного:
— Простит ли меня аллах?
Прошло несколько дней, и мы услышали, что она пошла на линию огня, желая искупить то, что считала своей виной и грехом. Египтяне зажгли священный огонь, для того чтобы очистить свою славную землю от низких людей, которые попирали достоинство страны. Чтобы поддержать этот огонь, Хайрия предложила самое дорогое, что у нее было, — жизнь.
ИСА УБЕЙД
Дневник Хикмат Ханум
(мой дневник до замужества)
Перевод К. Оде-Васильевой
1 марта 1919 г.
Я сидела рядом с мамочкой у окна, выходящего на улицу. Она молча смотрела на меня глазами, полными материнской любви и скрытой печали. Бедная мамочка! Ее огорчает то, что я в двадцать лет еще не замужем, в то время как дочери ее знакомых вышли замуж в тринадцать-четырнадцать лет. Ей хочется видеть меня замужем и счастливой. Но разве счастье в браке? Разве она счастлива в своей супружеской жизни? Она, которая умирает от ревности ко второй жене моего отца. Разве моя подруга Ихсан Ханум счастлива со своим мужем Мухаммадом Беком?.. О, если бы я смогла убедить мамочку, что я довольна своей жизнью и не хочу никаких перемен!
10 марта
Сегодня нас посетили две незнакомые женщины, одна из них среднего роста, закутана в дорогое покрывало, на лице прозрачная вуаль, сквозь которую видно серьезное лицо. Надвигающаяся старость уже наложила на него отпечаток. Другая «мещанка» с открытым лицом, покрывало на ней старое, рваное…
Как только я их увидела — тут же поняла цель их визита и, не дожидаясь указания мамочки, пошла сразу к себе в комнату надеть лучшее домашнее платье, причесаться и покрыть свое восковое, бледное лицо румянами и белилами, чтобы понравиться посетительницам.
Едва я начала приводить себя в порядок, как вошла мамочка с радостной улыбкой и сказала: «Будь готова, Хикмат… Мать Хасана пришла на тебя поглядеть».
Я притворилась безразличной и сухо спросила: «А кто вторая женщина, которая пришла с ней?» Но мама, не ответив мне, поспешно вышла из комнаты, чтобы не оставлять посетительниц одних.
Я почувствовала, как жар разливается по всем моим жилам. Это было какое-то новое ощущение. «Неужели меня радует замужество? — подумала я. — Или, побуждаемая женским инстинктом, я хочу показаться им красивой? Для чего? Для того, чтобы сказали обо мне, что я прекрасна, как луна, или чтобы хвалили меня лживыми, глупыми словами?» Я попыталась разобраться в тех тонких чувствах, которые мною овладели, но не смогла, ибо не привыкла серьезно задумываться. Скорее всего это было простое любопытство, стремление познать неизвестное.
Посетительницы встретили меня очень приветливо и ласково, особенно «мещанка», которая осыпала меня льстивыми, лживыми словами. Затем наступило молчание. Мать Хасана внимательно осматривала меня. Ее острый, проницательный взгляд, казалось, сразу меня раздел. Я смутилась и опустила голову. Сваха заметила это и поспешила сказать: «Подойди, сестрица, я посмотрю на твой носик, похожий на лотос, и на твой ротик, похожий на соты». Затем повернулась к матери жениха и добавила тоном, не допускающим возражений, как будто утверждала неопровержимую истину: «Кто посмотрит на Хикмат Ханум, скажет, что она еще в прошлом году играла с детьми на улице… Она ведь еще совсем ребенок, о госпожа, мать Хасана». Женщина ответила ей деликатно: «Разве это не видно по ней, сестра моя?»
Несомненно, она сказала это лишь из любезности, потому что я прочла на ее лице недоверие.
Сваха после каждой наивной фразы бросала незаметный взгляд на мамочку, как будто говоря: «Видишь, какую ценную услугу я оказываю тебе? Не забудь при расчете хорошо меня отблагодарить».
Мама молча безнадежно кивала головой.