Жарко было до того, что сухой от жажды язык еле ворочался во рту. Но мы все ехали вперед.
Солнце — расплавившийся слиток ослепительно блестящего золота — начало медленно сползать с темно-синего неба к колебавшейся в горячем воздухе линии горизонта.
Тени под нашими ногами, эти маленькие лиловые клочки среди моря ярко-желтого песка, насыпанного громадными воронками, стали растягиваться, чтобы исчезнуть через час и дать нам томительный отдых. На юге солнце заходит быстро. Едва успеет побагроветь закат — уже ночь…
Наши легкие ахальские жеребцы еще бодры, они привыкли делать дальние переходы. Прошлой ночью мы напоили их мутной солоноватой водой из колодцев, брошенных кочевниками, и весь день сегодня они шли «волчьим шагом» — ровной тропотой, которой хивинцы и текинцы умеют делать громадные переходы.
Два дня назад наш передовой разведочный отряд, получив задание, разделился на несколько частей, и мне с шестью всадниками и проводником Ход-жомом было поручено пройти к колодцам Аджикую. Но на привале на нас наткнулась бродячая шайка басмачей. Отстреливаясь и отступая, мы — я и проводник Ходжом — попали в песчаный ураган, который, скрыв нас от басмачей, отбил от остальных…
Вернуться назад было невозможно. По всем крупным тропам рыскали басмачи. Нам оставалось итти вперед заброшенной тропой.
Впереди меня покачивалась в седле сухопарая спина Ходжома в красном полосатом халате, туго затянутом ремнем, на котором висела кривая текинская шашка. Его белая папаха из бараньей шерсти равномерно покачивалась, и длинные лохмы, свешивавшиеся с ее краев, подпрыгивали на каждом шагу. За все время он ни разу не обернулся. Изредка я догонял его и спрашивал о пути.
Черные прищуренные глаза Ходжома впивались в горизонт; он бросал мне малоутешительный ответ:
— Видишь: здесь ишак кости бросал, баран горох не сыпал, давно никто не ходил. Куда дорога ведет, туда и приедем. А куда дорога ведет — кто может сказать?..
Иногда он, ударив каблуками коня, внезапно взлетал на вершину бархана и оглядывался во все стороны. Затем медленно спускался с холма и, не взглянув на меня, тем же ровным шагом ехал дальше.
Недоверие закрадывалось мне в сердце. Мы оба устали от двухдневного пути, и когда солнце садилось, Ходжом остановился на вершине холма. Указав мне рукою в сторону солнца, он сказал:
— Видишь — Кыр! Там будут колодцы, а может быть, и не будут…
На фоне зарева солнца я увидел темную рваную линию скал.
— Но ведь там могут быть басмачи?
— Сейчас здесь травы нет, колодцы обвалились, и караваны здесь не пойдут. А каравана нет — и басмачи здесь не будут. Басмачи на больших тропах ждут добычи, как джуль-барс (тигр) в камышах подстерегает кабанов.
Наши кони прибавили ходу, и уже при последних лучах заходящего солнца мы стояли около нескольких глубоких узких дыр в земле, обложенных внутри ветками саксаула[1]). Это были долгожданные колодцы, где мы надеялись найти столь нужную нам воду.
Мы слезли с седел, и пока я держал в поводу лошадей, Ходжом опускал по очереди в каждый колодец кожаное ведро на волосяном аркане. Он пробовал и отплевывался: вода была соленая. Колодцев было около пятнадцати. Перепробовав воду из всех, Ходжом один из колодцев признал годным:
— Сладкая вода, соли мало-мало!
Мы вбили приколы в землю и привязали лошадей на арканах, решив здесь ночевать.
Под защитой скал можно было развести костер, не боясь, что он будет виден в степи.
Около колодца, который Ходжом назвал «сладким», он воткнул в землю саблю, чтобы по ее, блеску можно было разыскать воду в темноте. Сняв с лошадей седла, мы покрыли их попонами и оставили выстаиваться. Наломав саксаула, я разложил костер и начал варить чай, темный, как кофе, солоноватый и пахнущий серой.
Почему был так угрюм Ходжом? Я его совсем не знал и боялся предательства. Мы с ним сидели на бурке около костра и пили чай из пиал — маленьких туркменских чашечек. Ходжом долго молчал, потом заговорил:
— Вот что, командир-ока[2])! Ты спи здесь два дня, а я завтра рано, пока еще солнце сидит в песке, уеду на моем Рыжем и твоем вороном. Сперва на одном поеду, а как шея его запотеет — пересяду на другого. Мы, как зайцы, скакать будем, и я далеко уеду…
— Что же я буду делать без коня?
— Дур! (Погоди.) Это скалы Кыр, теперь я узнал. Здесь много лет назад мы прятались, когда делали набеги на Хиву и отбирали у ханов лишних верблюдов и баранов. В ту сторону, где село солнце, за восемь часов хорошего хода есть колодцы, долина Узбой[3]) и трава. Там живет племя ших, они себя называют потомками Магомета и считаются святыми. А всякие святые любят, когда звенят серебряные деньги. А потому за серебро я у них накормлю коней пшеницей и возьму запас на дорогу. Заодно они мне расскажут, где сейчас посты басмачей.
1
Саксаул — дерево пустыни, очень низкорослое, с искривленными, перекрученными ветвями и длинными смолистыми корнями, являющимися отличным топливом.
3
Узбой — извивающееся через Кара-кум сухое старое русло реки Аму-дарьи, некогда впадавшей в Каспийское море.