Выбрать главу

Чувствовалось, что я следователю стал неинтересен. А чем я мог его заинтересовать? Он не сомневался, что я знаю причину смерти, точнее, диагноз — инфаркт одновременно с инсультом. Об этом я узнал от жены Рындина, которую разыскали, вызвали из отпуска. Рындину, оказывается, было сорок девять лет. Выглядел он моложе, несмотря на свой малоподвижный образ жизни и пристрастие к выпивке.

Но отсутствие интереса со стороны прокуратуры автоматически означает полное довольство сторон, поскольку интерес этот специфический, имеющий последствием для подозреваемого большие неприятности, а для следователя прибавление хлопот и трудов. В данном случае следователь остался доволен моими ответами, а я — следователем, «попросившим» меня расписаться в протоколе допроса свидетеля. Затем меня отпустили и я мог забыть обо всем.

Однако забывать мне не хотелось. Тем более, что с некоторых пор я ничего не забывал. Мог, например, вспомнить любое событие до мельчайших деталей. Рындинская рукопись, страница за страницей, строчка за строчкой, тоже исключения не составляла.

Итак, отключившись от всего того, что называется внешними раздражителями, я увидел перед собой те листки машинописного текста, которые мне давал прочесть Рындин у него на квартире. Потом я столь же внимательно «просмотрел» статью в газете. Правильно, не все из рукописи попало в газету. В редакции сняли бездоказательные обвинения или, во всяком случае, слабо аргументированные, например, о связях Гладышева с «органами». Однако зачем понадобилось изымать из статьи упоминание о дачах? Ведь, как утверждал Рындин, по этому факту все было доказано. Выбросили, потому что не влезало в номер? Возможно, очень даже возможно. А еще что «сократили»? Оказывается, исчез абзац о малом предприятии «Рица». Рындин писал, что функции «Рицы» расплывчаты, неопределенны (он называл ее деятельность «шаманством»), что она создана для сокрытия средств от налогов. Ну, в этом я не разбираюсь, в прелестях бухучета и налогообложения. Но криминала тут особого нет, сейчас все так делают. Допустим, появился «сигнал» о том, что в «Рице» фирма «Оникс» скрывает некие суммы от налогообложения. Представителю налоговой инспекции выделяется часть этих сумм, и опять восстанавливается ровное, безмятежное течение жизни. Так почему все-таки материал о «Рице» не попал в газету?

* * *

Сон давно перестал для меня быть тем, чем он является для подавляющего большинства людей. Да, мое тело полностью расслаблено, но сознание остается бдительным, хотя — вот парадокс! — мозг словно объят крепким сном. Иначе чем можно объяснить бодрость и свежесть при пробуждении? И свои давние успехи в фехтовании, и более поздние в ушу, я наверняка могу считать следствием того, что «прокручивал» приемы в уме, сначала бодрствуя, а потом находясь в состоянии так называемого «бдительного сна» (термин из заметки в одном американском журнале, попавшемся мне на глаза совсем недавно). Я сам придумывал противника: то левшу, то обладающего высоким прыжком, то в совершенстве владеющего техникой подсечек. Мне было очень трудно одолеть такого противника даже на десятый раз, но когда это наконец удавалось сделать, я замечал, что и в «нормальной» жизни чувствую себя более уверенно, что у меня прибавилось навыков в технике боя. Когда я прочел об этом феномене, то убедился, что пополнил армию изобретателей велосипедов, однако я шел своим путем, а это значит, что и в дальнейшем могу рассчитывать на себя, что мне дано до очень многого доходить самому.

А дошел я, с точки зрения обычного человека, до весьма впечатляющих результатов. Мне в спину можно неожиданно метнуть нож или топор — из любой позиции, под любым углом, с любой скоростью — и я, обернувшись, обязательно поймаю летящую смерть за рукоятку или топорище, не говоря уже о том, что смогу уклониться от любого предмета, за исключением пули. Я сгибаю пальцами стальную пластину толщиной в пять миллиметров, а медный пятак для меня все равно, что кусок мягкого пластилина. Я могу обходиться без пищи до сорока дней, выполняя при этом физическую работу любой интенсивности. Меня не побить в рукопашной схватке никакому противнику, потому что за несколько мгновений до начала любых его действий я знаю, какими они будут по направлению, скорости и силе, с точностью до миллиметра, до углового градуса, до доли секунды. Более того, в тот момент, когда противник начинает атаковать, его движения словно замедляются для меня, они как бы «растягиваются» по времени раза в три, поэтому совершенно неважно, будет врагов двое или шестеро.

Но, достигнув того, что на языке банальных понятий называется физическим совершенством, я понял, что сделал лишь один шаг вверх по склону горы, вершина которой скрыта за облаками. Я точно знаю, что до вершины не доберусь в этой своей жизни, существуя в облике человека. И знаю еще, что должен пройти свой земной путь до конца, ибо только здесь можно сделать очень много необходимых вещей, что называется, представлена уникальная возможность. К тому же сама эта жизнь, существование в облике человека вовсе не наскучило мне. Наоборот, здесь столько интересного и неповторимого!

* * *

Конец сентября и начало октября в наших краях великолепны. Волшебного цвета высокое небо, тихие вечера, запах прелых листьев и горьковатого дыма, печально-ласковый свет нежаркого солнца.

В один из таких погожих дней я решил прогуляться к тому месту, где размещалась загородная база малого предприятия «Рица». Рейсовый автобус довез меня до развилки, потом он продолжил путь, свернув влево под указатель «село Коренное — 5 км», а я пошел прямо. Метров через пятьдесят мне встретился еще один указатель на этот раз вправо: «поселок Дубки».

Может быть, когда-то здесь и росли дубки, но сейчас остался только невысокий кустарник. Справа от дороги, метрах в двухстах от развилки тянулся ряд усадеб. Высокий, сплошной забор, крыши двухэтажных коттеджей едва возвышались над ним. На территории внутри ограды густо растут березки, сосенки, елочки. Дубков по-прежнему не наблюдалось даже внутри. Значит, такая топонимика объясняется исторически — может, когда что и росло. С тыла к усадьбам прилегал длинный пруд. Ближний берег ухожен, посыпан чистым песочком, а на противоположном можно рассмотреть бетонные столбы с натянутой между ними колючей проволокой. Ясно, нечего здесь посторонним шляться.

Я остановился шагах в двадцати от ограды крайней усадьбы, и все краски осеннего дня поблекли для меня, отключенного от видимой части этого мира, погружавшегося в невидимую его часть, или, что то же самое, в неосознаваемую часть собственной психики. Через несколько минут я ощутил внутри себя ответ — по каким признакам надо искать интересующий меня дом. Вынырнув из транса, я медленно пошел по обочине шоссе вдоль бетонного забора высотой в полтора человеческого роста.

Забор тянулся на полкилометра, то есть, поселок состоял примерно из двух десятков усадеб. Пришлось пройти до самого его конца, чтобы почувствовать: здесь. Подойти к крайней усадьбе можно было с трех сторон. Но, спустившись вдоль глухой ограды вниз, к пруду, я обнаружил, что одна из сторон выпадает: пространство от края участка до воды было затянуто густой проволочной сеткой. Значит, господа из «Рицы» подход с тыла обезопасили дополнительно. Но они не сделали одной очень нужной, прямо-таки необходимой вещи: не завели собак. Да, я чувствовал, что собак здесь нет. Впрочем, если бы я и ошибался в своих ощущениях, то собаки давно выдали бы себя лаем или рычанием. Даже самые умные и осторожные из этих бестий рычат, учуяв человека.

Немного отойдя от забора и убедившись, что его верх не усеян битым стеклом и не утыкан стальными пиками, я разбежался и в долю секунды оказался на верху ограды — естественно, лежа, распластавшись по неширокому торцу бетонной плиты. И сразу заметил то, ради чего пришел сюда.

На веранде — поверх больших стекол в алюминиевых рамах стальная ажурная решетка — расположились в позе для медитации несколько мужчин. Перед ними стоит женщина в халате с высоким воротником и выделывает какие-то пассы. Я мгновенно соскользнул вниз по ту сторону ограды, предварительно успев отметить, что никто из присутствующих на веранде не обратил на меня внимания.

Внизу у забора оказалась грядка белых хризантем. Сразу вспомнился Басё:

Упала наземь, Но неизбежно опять зацветет Больная хризантема.

Нет, классическая поэзия не теряет своего очарования при любых обстоятельствах.

Я отполз, чтобы не быть видимым с веранды. Прокрутил мысленно все, что увидел лежа на ограде. Какова доля балагана в этом и что — серьезно? Халат женщины меня смущает. Не потому, что я считаю его маскарадом, способным воздействовать разве что на толпу, изо всех сил желающую быть обманутой. Наоборот, халат меня насторожил как раз своей неординарной нашивкой. Стилизованный белый лотос. Свидетельство о серьезности занятий или расчет на внешний эффект? Второе менее вероятно, потому что такой рисунок не столь броский, как ярко-красные иероглифы или резвящиеся драконы.

Ладно, надо действовать. Совсем немного времени, буквально долю секунды требуется мне для того, чтоб обрести то необычное состояние, при котором я становлюсь невидимым для других. Именно — не-ви-ди-мым. Для меня этот феномен нов, я, можно сказать, совершенно случайно «наткнулся» на него год назад при довольно курьезных обстоятельствах, хотя в общем-то люди — точнее, пралюди — обладали способностью становиться невидимыми десятки тысяч лет назад. Волосатые люди, снежные люди, йети — словом, особи под этими или схожими названиями чисто рефлекторно проделывают подобные вещи и сейчас, поэтому столь редки встречи с ними, поэтому так мало людей их видело. Да и вообще современные люди мало что видят и чувствуют. Не просто не замечают в спешке и суете — у них уже атрофировались многие ощущения, диапазон пяти чувств сузился до ничтожно малой полосы.