Выбрать главу

Горел за ширмой убогий шандал о трех свечах. Какой-то незнакомый священник — не Дубянский, а пришлый — заученно читал молитву:

— Господи Боже наш, Тебе молимся и Тебе просим, да знаменуется свет Лица Твоего на рабе Твоем Павле и да знаменуется Крест Единородного Сына Твоего в сердце и в помышлениях его во еже бегати суеты мира, и от всякого навета вражия…

При появлении Алексея священник встал и, поклонившись, деликатно удалился. Видно, был у них такой уговор с роженицей.

Алексей не сразу узнал Екатерину. Ее умное, прекрасное даже в последний месяц лицо было искажено мукой и какой-то тайной злобой. Где радость от счастья этого исходного дня?

Не ведая, что сказать, Алексей похвалил:

— Хорошее вы имя дали… Значит, Павел?

Екатерина открыла оплывшие глаза:

— Я не давала ему имени…

— Кто же? Великий князь?

— Великий шалопут сюда и не заглядывал.

— Значит, государыня? — Он делал вид, что не знает.

— Она дала имечко еще до рождения. Зачем меня-то спрашивать?

— Но каков?.. Каков же новоявленный Павел Петрович?

— Я не видела его…

— Вы шутите, ваше высочество!

— Какие шутки, граф. С рук повивальной бабки младенца приняли на простыню, передали государыне… и она унесла его за ширмы. Я только слышала, как его мыли и пеленали. А потом государыня сказала: «Он будет жить в моих покоях. Не мешайте, я сама его донесу». И ушла…

— Но после-то?.. Ведь было это еще до обеда, а сейчас уже вечер. Что, так и не показали матери?

— Нет, Алексей Григорьевич. За весь день ко мне никто не заглянул, кроме священника. Я вся… в какой-то грязи, простите… Как видите, еще на родильной кровати. Меня даже в спальню не перенесли. Стыд-то какой! Я знаю, что сейчас безобразна… Не смотрите на меня, милый Алексей Григорьевич!

Она отвернулась к стене и тихо заплакала. Что творилось в этой самолюбивой, гордой душе? Алексей сидел на стуле, испачканном руками повивальной бабки, и сам готов был ревмя реветь. В этом большом, раззолоченном дворце мира и согласия, конечно, не было, но все же?.. «России пожеланный» наследник родился, в парадных залах по этому же случаю шел пир горой — долетало и сюда, за ширмы, где на жесткой родильной кровати, среди разбросанных простынок и грязных тряпок, некрасиво, несчастно под одеялом вздымалась, как на дыбе, уже опавшим животом всеми покинутая роженица… и никому на свете до нее не было дела. Разве что пушкарям в крепости: в положенный час исполнили приказ канцлера. Бухнули пушки. Кондовые стены дворца дрогнули, заскрипели. В парадном зале, наверное, кричали: «Виват!»

Другой залп…

Третий…

Били размеренно и неторопливо. Не во Фридриха же стреляли — в несчастную роженицу… «В нее!» — возникла горькая мысль.

Пятнадцатый…

Двадцатый…

Сто один залп по такому случаю был отмерен. Под гром пушек первый камергер — пока еще первый! — и решил самолично:

— Ваше высочество! Я поищу кого-нибудь из женщин, чтоб они поухаживали за вами. Позднее и сам в парадную залу пройду… искать ведь меня будут! Чего доброго, за неуважение сочтут.

— Ах, Алексей Григорьевич! — не стыдясь своего опухшего лица, снова повернулась к нему Екатерина. — Сколько неприличных хлопот для вас!..

Он улыбнулся ей и пошел бродить по дворцу, огибая парадные залы, в которых под пушечную пальбу гремела музыка и раскатывалось уже близкое, громовое «Виват!».

Придворные, то и дело встречавшиеся на пути, с недоумением посматривали на графа, который манкирует такое великое событие. Кланялись ему с некоторой долей иронии. Он оповещать о положении роженицы не спешил, боясь обычных в таких случаях сплетен.

Наконец-таки наткнулся на главную горничную великой Княгини, по совместительству и главную шпионку, — во всей ее праздничной торжественности. От нее сильно пахло вином.

— Почему вы не возле великой княгини? Идите за мной!

Она пошла, бормоча:

— Надо же было поздравить великого князя…

— Целый день поздравляли?

Суровый тон обычно обходительного камергера заставил ее замолчать. У дверей даже чуток опередила, вроде как по своей воле прибежала.

Пушки все еще били с бастионов крепости. Стены испуганно вздрагивали. Пьяненькая горничная, при виде преследующего ее камергера с некоторым страхом склонилась над роженицей, ничего, впрочем, не предпринимая. Екатерина жаловалась — она, которая могла просто приказать, — она упрашивала приставленную к ней соглядательницу:

— Позови кого-нибудь. Перенеси меня на кровать… вон граф поможет… Здесь жестко. От окна дует… Холодно…