Но скучала она тогда, как оказалось, не напрасно. Родители, оставленные на произвол судьбы, к концу лета передумали ссориться. И даже совсем наоборот: у Маруси в следующем апреле появилась на свет сестра Марина, Маришка. Как говорили счастливые родные, полная Манькина копия. Значит, три дачных месяца действительно имели какой-то особый глубокий смысл.
Есть вещи, которые почему-то узнать бывает не дано, даже если они касаются непосредственно нас самих. И остаются на память лишь вопросы. Может, потому и остаются, что ответов на них не суждено дождаться никогда.
А ответ такой: он там был!
Он каждый день после их встречи думал о необыкновенной девочке из необыкновенного дома с башенками. Он помнил ее глаза, улыбку, рассыпающиеся по плечам волосы. Помнил, как она прыгала в воду с тарзанки в тот прекрасный день, когда он с ней повстречался. Она не орала, как все остальные, не визжала. Ныряла с высоты в воду, как дельфин. Нет, скорее как русалка, наверное. Если только русалки умеют нырять, а не просто сидят себе на ветвях. И еще она была похожа на богиню охоты Диану, какой ее изображали художники и скульпторы. Хотя нет. Она была стройнее и выше Дианы. Но ее легко было представить прицеливающейся из лука, молча и точно бьющей в цель.
Он считал дни и часы до своего возвращения в Москву. Он точно знал, что сделает, когда вернется: первым делом достанет с полки книгу, которую обещал ей, потом поедет на вокзал, сядет в электричку, добежит до ее дома, увидит ее и протянет ей свой дар.
Про потом он не думал. Он додумывал только про тот момент, как протягивает ей книгу. Дальше она что-то должна сказать. Дальше – от нее зависело. Может быть, они побегут на речку через сосновый бор, по мягким желтым иголкам, устилающим песчаную почву. Или просто пойдут гулять. И он возьмет ее за руку. Это все несущественно, что они будут делать, когда увидятся. Главное, прилететь домой, взять книгу и отправиться наконец к ней.
Они возвратились рано утром. Даня принял душ и улегся поспать с дороги: в самолете спать у него не получалось. Он думал, что поспит час, максимум два, но когда открыл глаза, ужаснулся: было уже семь вечера! Он беспробудно проспал весь день!
– Ма, что ж ты не разбудила меня? Я же просил! – крикнул он, судорожно одеваясь.
– Ты так сладко спал! Зачем тревожить сон растущего человека? Это вредно, – безмятежно отвечала мама.
Что она понимала в растущих людях?! Впрочем, винить некого: сам должен был завести будильник. Все равно настроение у него было бодрое. Какая разница, в принципе, когда он приедет? Ну, не утром, а вечером. Еще лучше. Будет не так жарко. Гулять же все равно можно пойти. Или костерок развести и сидеть хоть всю ночь рядом. Он успокоился, поужинал даже, предупредил, что едет к другу на дачу и вернется завтра.
– Друга случайно не Ленка зовут? – шутливо поддела мать.
Она иногда бывала очень проницательна.
– Нет, не Ленка. Можешь ей позвонить, удостовериться. До завтра, мам!
Он не стал дожидаться лифта, расслабленно потрюхал по лестнице с заветной книгой в руке.
– Дай знать, что добрался! – крикнула вслед мама.
– Постараюсь! – ответил сын беззаботно.
Вечером, как оказалось, электрички ходили нечасто. Он подошел к ее участку около десяти. Долгий летний день уступал место быстро сгущающимся сумеркам. Он увидел башенки, которые так отчетливо все эти дни представлял себе, и внезапно смутился. Как это он войдет к ней сейчас, на ночь глядя? Что скажет? «Пустите переночевать, я книжку привез»? Ну и идиот же! Надо было все-таки дождаться утра! Он загадал: если калитка будет заперта, он не станет стучать, отправится на станцию и уедет в Москву. А завтра поутру вернется.
Калитка оказалась открытой настежь. Пришлось войти. Он неслышно шел по теплой траве по направлению к беседке. Оттуда доносились голоса, смех.
– А! Вот ты, значит, как со мной? Да?
– А что ж ты думала! Не все же мне проигрывать!
– Ничего-ничего… Мы сейчас пойдем по-умному! Оп-па! Ну как?
– Ну бабуль! Ну опять ты!!!
Он увидел ту, к которой стремился. Она сидела к нему вполоборота. Пушистые волосы ее светились: на столе горели свечи, много свечей в разных подсвечниках. От беседки исходил дух праздника и легкомысленного веселья.
Он стоял, прячась за стволом векового дуба. Бабушка, хоть и смотрела прямо на дерево, увидеть его не могла: яркие язычки свечей делали окружающую тьму еще гуще. Он медлил, почему-то не решаясь подойти. Ему не хотелось их испугать, появившись внезапно. Надо было, конечно, окликнуть хозяев, стоя у калитки. Почему он не догадался? И вот сейчас выйти из темноты он никак не мог. Какое-то оцепенение неожиданно напало. И даже мыслей в голове не находилось. Взгляд его фиксировал красоту девочки. Слух улавливал каждый оттенок беседы увлеченных игрой картежниц.