Выбрать главу

— Ну, мне изредка доводилось оказываться в приличном обществе.

— И что, каждое Рождество ты встречаешь с женщиной, случайно оказавшейся рядом?

— Насколько мне помнится, лишь одно Рождество я встречал с елкой.

— И без женщины?

— Откровенно говоря, дама вроде бы была.

— Так расскажи. Уж больно ты не любишь рассказывать.

— Это не интересно. Было что-то вроде любовной истории.

— Смерть как обожаю любовные истории!

Делать нечего. Вкратце рассказываю о елке в Амстердаме и о любовной связи с Эдит, опуская самые сентиментальные эпизоды, поскольку рассказывать нынешней женщине о женщине прошлой не рекомендуется.

— И как она отреагировала, когда ты принес ей елку?

— Она расплакалась.

— Любила поплакать?

— Нет, не любила, но она не была избалована такими праздниками. Похоже, у нее даже в детстве не было елки. Она занималась той же профессией, что и я.

— И чем все кончилось?

— Да, в общем, ничем.

Чуть было не добавляю: «Как и в нынешнем случае», но удерживаюсь.

— И все-таки чем все кончилось?

— Тем же, чем и всегда, — расставанием. На безлюдном голландском вокзале. Шел дождь. Она уехала, я остался. Вот и все.

— Говоришь о дожде, а об остальном умалчиваешь.

— Остальное и так известно: прощальные объятия, одна-две слезинки напоследок, о чем тут еще рассказывать…

Снова пауза. Марта встает, чтобы принести фрукты.

Очищаем апельсины от кожуры — это удлиняет паузу.

— Почему ты выбрал эту профессию? — спрашивает Марта. — Она не для нормальных людей.

— Но ведь и эту работу нужно кому-то делать.

— Это не ответ.

— Не знаю. Да и время тогда было ненормальное.

— Хорошо, что сейчас нормализовалось.

— Включить телевизор? — спрашиваю.

— Если очень настаиваешь.

— Я не настаиваю.

— Еще есть время. После полуночи программа обычно интереснее.

Телевизионная тема, однако, не в силах перебить ее любопытство.

— Ты никогда не рассказывал мне о своей семье.

— Для тебя в этом нет ничего интересного.

— Но ты расспрашивал меня о моей семье.

Вопрос застает меня врасплох. Приходится прибегнуть к импровизации. Отец мой был врачом. Домашним врачом (когда врешь, следует добавлять кое-какие мелкие подробности, чтобы звучало убедительнее). А мать была домохозяйкой. Не то чтобы у нее не было никаких культурных способностей, девочкой она даже играла на пианино, однако так у нее сложилась жизнь. Это ведь, как известно, вопрос везения.

— И мне это известно, — бормочет Марта.

— Моим воспитанием, в основном, занималась мама, — продолжаю семейную сагу.

— На маменькиного сынка ты не похож.

— Она была строгой мамой. Заботливой и строгой.

Разговор переходит на более легкие темы. Например, о мании Табакова превращать свой дом в крепость.

— У меня такое чувство, что он вот-вот свихнется, — говорю.

— Такой опасности нет. Это его нормальное состояние. И спрашивается, зачем ему все эти миллионы? Он совсем забыл о смерти.

— Не забыл. Она ему видится этакой черной бездной. Просто ему не хочется торопиться прыгать в нее.

Позднее, когда мы уже давно находимся наверху и лежим в постели, я слышу, как, засыпая, Марта бормочет:

— Почему ты рассказал мне про елку в Голландии?

— Потому что ты меня попросила об этом.

— Я не о елке, а о расставании.

— Не будем заглядывать в будущее. Иначе придется заглянуть в бездну. Ты ведь знаешь, душой я всегда с тобой.

— Я не хочу — душой. Душой — это значит, мне останется сидеть одной перед телевизором и тихонько плакать.

Праздники давно прошли. На улице холод и скука. Табаков не звонит. Поэтому отправляюсь к нему сам. Застаю его на обычном месте — за письменным столом. Елка исчезла. На ее месте расположился бульдог — дремлет, ожидая, наверно, когда вырастет новая елка.

— Ничего особенного, — отвечаю на вопрос: «Что нового?» — Зашел справиться о твоем здоровье.

— Не надейся, — качает головой ТТ. — Здоровье у меня не цветущее, но и умирать еще пока не собираюсь.

— А о смерти никто и не говорит. Хотя нелишне подумать о завещании вместо того, чтобы думать о курсе акций и подсчитывать, насколько с каждым днем увеличивается твое состояние.

— Я думаю и о том, и о другом.

— По тебе не скажешь. Такое ощущение, что ты, подобно Черчу, пребываешь в дремоте и лишь для виду разбросал эти бумаги по столу.

— Может, и так. Какой мне смысл усердствовать? Я же тебе говорил, что есть время работать, зарабатывая деньги, и есть время отдыхать, когда деньги работают на тебя.