Еще не умолк этот громкий плач, как послышался голос медведя-великана:
— Возьми, Чичкан, свой синий топор, свой стальной нож. Нарежь крепкие гибкие ветки, согни тугие луки, стяни их звенящей тугой тетивой. Заостри стволы пихт — они будут нам копьями, наломай веток орешника — они будут нам стрелами.
Весь день до ночи работал Чичкан, всю ночь при свете костра трудился. Но вот будто богатырь распахнул на груди темную шубу — открылись взгляду плечи гор на западе. Посветлело небо и на востоке. Выпрямился Чичкан и увидал медведя-великана. Вместе с алой зарей он на стойбище шел.
За большим медведем шли сурки в желтых дохах, за сурками медленно, вразвалку, двигались серые барсуки, за барсуками, подталкивая их, спешили росомахи с круглыми щитами на черной спине, за росомахами шагали медведи в бурых тулупах.
Малые пики и луки пришлись впору суркам, оружие потяжелее взяли барсуки и росомахи. Тяжелые копья легко, играючи, медведи подняли.
Как огненный бубен, выкатилось на небо утреннее солнце. Вместе с солнцем двинулся к стойбищу Чичкана Ер-Боко-каан со своим непобедимым войском. Звеня бронзовыми доспехами, вызывали воины Чичкана-сироту на смертельный бой.
— Ложись! — приказал зверям большой медведь.
Впереди залегли сурки и барсуки, за сурками притаились в густой траве росомахи, позади росомах, в тени деревьев, заняли места медведи.
С одного края этого войска черно-желтый большой медведь встал, с другого — Чичкан на Гнедом.
В небе солнце поднялось; в долину воины Ер-Боко-каана спустились.
Большой медведь дал ханскому войску близко-близко подойти, да вдруг как рявкнет:
— Ма-маш!
Все звери, как один, вскочили. Ер-Боко-каан едва успел коня осадить. Стрелы, как молнии, воинов разят, пики без промаха колют. Глаза зверей синим пламенем полыхают, дыхание их расстилается, как густой туман.
— Э, маш-кондутеер! Вперед! Вперед! — приказал медведь.
Сурки свистнули, барсуки хрюкнули, росомахи зарычали, медведи заревели и ринулись на ханское войско.
— Ойто-кайрааа! Назад, назад! — взвизгнул Ер-Боко-каан.
Но звери его приказа не послушались, только еще свирепее зубами лязгнули. Ер-Боко-каан дернул повод коня, зверям спину показал, за ним побежали непобедимые воины.
Реки выходили из берегов, когда это войско бродом шло, камни дымились и рассыпались золой, когда по суше бежало.
Своими пятками свой белый шатер, сундуки с добром Ер-Боко-каан в пыль истолок.
Ни моря, ни скалы остановить этих воинов не могли.
К какому краю земли отступил Ер-Боко-каан, где он свою смерть нашел, только два черных ворона могли бы сказать, да мы языка их не понимаем, двух светлых росинок нам испить не довелось. И теперь даже имя Ер-Боко-каана позабыто.
Однако хорошо помнят на Алтае: в беде помог сироте Чичкану спереди желтый, как день, сзади черный, как ночь, медведь-великан. С той поры и до наших светлых дней, память о нем уважая, старики сказители зовут медведя дядей. Добрым словом поминают сухого, как осенний лист, старика Танзагана, отцом алтайцев его называют.
Лиса-сваха
На холмистой горе спала красная лиса. Много ли, мало спала, не помнит. Проснулась, ушами повела, потянулась:
— О-ой, как я голодна-а-а-а!.. Пустой живот к ребрам прилип…
От голода забыла страх и побежала на опушку леса, туда, где стоял ветхий аил.
«Около человека всегда есть чем поживиться, — говорила самой себе лиса, — курица ли, ремень ли, кость или копыто — мне все равно, лишь бы погрызть».
Однако, не только курицы или ремня, но ни кости, ни даже копыта не удалось найти.
«Видно, жилье это люди давным-давно покинули, — подумала лиса. — А может, они в аиле что оставили? Кисет ли кожаный, или хоть замасленный лоскуток…»
Сунула морду в щель, да так и осталась стоять смотреть:
«Что случилось? Почему костер седым пеплом покрыт? Почему добрый молодец недвижимо у потухшего очага лежит, положив под голову обгоревшую плаху? Жив он или умер?»
Заскочила лиса в аил, дернула лежащего за ухо, тот открыл глаза — они на утренние звезды были похожи.
«Ух, какой парень, — вздохнула лиса, — таких пригожих я еще не видывала».