Но у Аделаиды Станиславовны были свои дела. В сентябре к ней пришли два важных письма. Одно – от дочери, в котором та извещала, что в Ясеневе произошло большое несчастье и что она вынуждена пока остаться там. Другое письмо было написано совершенно незнакомым человеком, и все же Аделаида Станиславовна прочитала его куда внимательнее, чем первое.
– Какие вести? – осведомился Казимир, бочком входя в комнату сестры.
Аделаида бросила на него поверх пенсне суровый взгляд. Такая походка Казимира не предвещала ничего хорошего и означала, что он опять продулся в пух и прах и в конце разговора непременно попросит денег.
– Вести? – переспросила Аделаида, пожимая плечами. – В Ясеневе была дуэль.
– А, – сказал Казимир с умным видом. – А Ясенево – это где?
Аделаида бросила пенсне на стол. По правде говоря, она его терпеть не могла, потому что оно изрядно ее старило.
– Ясенево – это там, где отдыхает моя дочь, – сердито ответила она. – Что с тобой, Казимир?
– Так дуэль была из-за нее? – встрепенулся братец.
– Ты сошел с ума? – царственно повела плечами Аделаида.
Казимир облизнул губы и заискивающе улыбнулся.
– Ну, из-за тебя же бывали дуэли, – напомнил он.
Аделаида немного подумала.
– Всего лишь один раз, – сухо сказала она. – И вообще, хватит об этом, хорошо? Лучше послушай, какое письмо я сегодня получила. Что бы оно могло означать?
Пока Казимир с сестрой ломали голову над странным письмом, а свет злословил, Орест Рокотов находился между жизнью и смертью. Старый князь прислал из Петербурга знаменитого доктора Пферда, чтобы тот облегчил состояние раненого. Доктор Пферд не заставил себя ждать. Он прибыл, осмотрел Ореста, дал понять, что сильно сомневается в профессиональных знаниях Телегина и Войнаровского, посоветовал полный покой, строгую диету и прогулки на свежем воздухе, если больной когда-либо окажется в состоянии их совершать. В точности то же самое почтенный доктор советовал любому другому своему пациенту, будь тот болен анемией, стригущим лишаем, параличом или гангреной. С честью отработав свой гонорар, доктор Пферд уехал врачевать остальных страждущих, а Амалия вновь заняла свое место у изголовья Ореста. Муся приглядывала за Полонским, который благодаря Телегину и Войнаровскому (которые, по словам столичного светила от медицины, ни черта не смыслили в своем деле) уже мог подниматься с постели. Когда Евгений очнулся после ранения, он первым делом спросил, как его противник.
– Ему хуже, чем вам, – буркнул Телегин, – если это может вас утешить, сударь.
Евгений некоторое время угрюмо смотрел на него.
– Так он не умер? – спросил граф.
– Он умирает, – раздраженно ответил Телегин. – Что еще вам угодно знать?
Однако Орест все-таки не умер, хотя несколько дней его состояние было настолько тяжелым, что к нему даже пригласили священника. Войнаровский не говорил ничего Амалии, но на князя уже махнул рукой. Старый Телегин был гораздо оптимистичнее.
– Если он до сих пор не умер, значит, выживет, – был его вердикт. – И потом, ему есть ради чего жить.
Амалия дежурила у постели Ореста днем и ночью. Она исхудала, под ее глазами пролегли синие круги, но, хотя она безумно уставала, девушка тем не менее наотрез отказывалась уступить свое место кому бы то ни было. Однажды она задремала в кресле и оттого пропустила тот миг, когда князь пришел в себя. Часы глухо и важно отбили шесть, и Амалия пробудилась. Она сразу же заметила: что-то в комнате изменилось, только не могла понять, что же именно. Наконец она разобралась – в полумраке комнаты блестели глаза Ореста. Он сжал ее пальцы, и она разрыдалась.
– Он поправится, – уверенно заявила Муся на следующее утро Евгению. – Войнаровский поражен и только разводит руками, а Телегин знай себе улыбается. Мне кажется, он был уверен, что кузен выкарабкается.
Кузен и впрямь быстро пошел на поправку. В отличие от своего противника, он не был настолько злопамятен, и первые его слова были вовсе не о Полонском, а о том, получила ли Амалия записку.