Лицо и голос ее сделались раздраженными.
— Дети тоже держатся особняком. Право, я ничего не понимаю. Глупа я что ли стала? У них все тайны, секреты. И книжки теперь пошли какие-то новые, непонятные. Толкуют, о чем сами не понимают. Хотя бы ты, как следует, поговорил с ними, Арефий.
В глазах ее изобразилась тревога за детей.
— Ты прости меня, Арефий, за горькую правду. Ведь мне некому пожаловаться.
Она подсела к нему на диван и внимательно посмотрела ему в лицо. Он осторожно положил ей руку на колено и ему не было уже больше ее жаль, но была только усталость, и хотелось, чтобы она поскорее ушла.
Но она продолжала, задумчиво глядя в одну точку:
— И подумать: так прошла вся жизнь. Что? Зачем? Не знаю. Вся жизнь. И кажется, что только еще вчера была маленькой девочкой. Да, жестокая вещь жизнь, какая-то бессмысленная. Ничего нельзя понять…
Широко раскрытыми, мечтательными глазами она обвела комнату поверх стен, точно хотела что-то увидеть новое для себя и что-то сообразить, и потом продолжала в том же тихом и задумчивом тоне, и это вышло смешно.
— Сегодня опять приходили маляры. Я велела им переписать весь счет заново. Ты, пожалуйста, потом, Арефий, потрудись проверить. Мне самой трудно, так трудно разбираться в этих вещах.
Последние слова она окончила шепотом и, сдерживая слезы, тихо и грустно встала и вышла из комнаты.
…За столом уже велся шумный разговор, когда Гуляев вышел к завтраку.
«После завтрака они сядут с Иваном Кузьмичем в преферанс, — подумал он, — а я тем временем пройдусь».
И он испугался: а вдруг Иван Кузьмич не останется?
Обсуждалась в сотый раз избитая застольная тема:
— Конечно, у нас слишком большое расстояние от кухни до столовой, — говорила жена. — От этого у нас кушанья подаются целую вечность. С тех пор, как мы живем в новом доме, я не могу к этому привыкнуть.
Она нетерпеливо нажала несколько раз висячую кнопку. Голову она держала высоко и брови преувеличенно приподнимала, что должно было означать, что она сегодня расстроена.
— Я же всегда говорила, что у нас пропадает коридор! — сказала с азартом Варя.
Они громко заговорили о том, что каждый из них слыхал в тысячный раз. Да, конечно, ведь это он, Гуляев, распланировал эти комнаты, и он ничего не умел распланировать: ни комнат, ни своей, ни чужой жизни. Он старался, как можно лучше, но обманул всех.
И вдруг Гуляеву пришло в голову, что в каждом новом доме всегда почему-то бывает покойник. Конечно, это суеверие, но ему все равно стало страшно, и ложечка, которой он ел бульон, задрожала в его руке, чуть-чуть звякая о чашку…
И ему захотелось тотчас же встать и поскорее уйти из этого дома, который показался ему вдруг какою-то большою чудовищною западнею, которую он нарочно выстроил сам для себя. Уйти, бежать, чтобы хотя умереть где-нибудь в другом месте, только не в этих стенах.
Так, превозмогая страх и отвращение, он сидел несколько мгновений, чувствуя, как руки и лоб покрываются потом.
Но страх и отвращение росли, заглушая голос здравого смысла.
И вдруг увидели, что он как-то странно поднялся из-за стола и сказал:
— Вы извините меня. Мне не хотелось бы нарушить ваш завтрак, но я лучше встану и пойду к себе. Пусть Даша отнесет мою чашку ко мне.
Он приветливо всем улыбнулся и покивал головою.
— Даша, возьмите мою чашку.
— Даша, — вскрикнули все поспешно и предупредительно.
И Даша, застыдившись, взяла и понесла за ним его чашку бульона. Под общим внимательным и осторожным взглядом он, сгорбившись, вышел из комнаты.
— Нет, Даша, чашку вы поставите сюда, — сказал он горничной, когда они пришли в его комнату. — Бульону я не буду пить. Мне от него сегодня что-то плохо. Но вы лучше помогите мне немного одеться. Я хочу выйти на воздух. Понимаете?
Она смотрела на него широко раскрытым, недоумевающим взглядом. В одной руке у нее была тарелка.
— Пойдемте-ка в переднюю. Вот достаньте мой котелок и галоши. Дайте-ка мне котелок сюда. Сильно запылился.
И он собственноручно, взяв щетку, почистил его.
— Вот так. Теперь подайте-ка мне пальто. И никому не говорите, Даша, что я ушел. Слышите, милая Даша, я вас прошу об этом. Никому не говорите, нельзя. Вы скажете, Даша? — продолжал он, понизив голос и невольно оглядываясь. — Но я вас прошу этого не делать. Пусть они себе спокойно завтракают. Их не надо беспокоить…
— Господи, барин, что с вами? — испуганно сказала Даша.