- Вообщем, хозяйка, мы там всё закрыли, - сказал садовник.
- Скобы поставили, - пояснил Дима, - держи ключ.
- Здравствуй, Димочка, - протянула маменька, - а что у вас происходит?
- У нас происходит убийство, - пояснила я, - долгая история, - я налила себе кофе, а маман щёлкнула зажигалкой.
- Ты в своём репертуаре! – закатила она глаза.
- Вообще-то, у нас не курят, - ледяным тоном сказала Анфиса Сергеевна.
- Ну, и что? – вздёрнула брови маменька.
- Марьяна Георгиевна! – повторила Анфиса Сергеевна, - потушите сигарету!
- И не подумаю! – фыркнула она, - это дом моей дочери!
- Дочери, говорите? – поджала губы Анфиса Сергеевна, и резко
вышла из кухни.
- Ну, зачем ты так? – я всплеснула руками.
- Твоя свекровь совсем обнаглела, - буркнула маман.
- Мама! Она врач! Это, во-первых, а во-вторых, она пожилая женщина. С тётей Алей ты так не разговариваешь!
- Слушай, что ты меня отчитываешь? Это моя прерогатива!
- Я тебя не отчитываю, - процедила я, - я пытаюсь достучаться до твоего сознания, - и в этот момент на кухню влетела Василинка.
- Бабушка! – заорала она, и повисла на моей матери, а вслед за ней, топая ножками, вошли Лиза и Леня, которых за ручки вела Анфиса Сергеевна.
- Детки, поздоровайтесь с бабушкой, - язвительно проговорила она, - что, и при внуках будете курить? – с этими словами Анфиса Сергеевна посадила моей матери на руки Леню.
Маман закашлялась, потушила сигарету, а малыш взял её пальцами за длинный, породистый нос.
- Баба, - по слогам произнёс он.
- Правильно говорится, бабушка, - прогундосила маменька, - или бабуля. Лёнечка, ты мне нос оторвёшь.
- Бабуля, - потянулась к маман Лизавета.
- Что, радость моя? – маменька погладила внучку по кудряшкам, а я взяла Лизу на руки.
- Василиночка, не трогай конфеты, - сурово воскликнула я.
- Хочу, - возразила Василюша, а я посадила Лизу на стульчик, и отняла у дочери коробку.
Василинка тут же разразилась плачем, а я шлёпнула её.
- Я сказала, нет, значит, нет.
- Ма-а-ма, - взвыла дочка, а я схватила её за руку, и уволокла в комнату.
- Ты музыкой занималась? – сурово осведомилась я.
- Да, тётя Нуца мне гамму показывала.
- Отлично, солнышко, а теперь рисуй, - я дала ей лист, пастель, и вернулась на кухню.
- Где она? – спросила Анфиса Сергеевна.
- Рисует, - вздохнула я, взяла свой кофе, и ушла в кабинет.
Мне сегодня срочно нужно закончить две статьи. Я открыла ноутбук, взяла из вазочки зефирку, и опомнилась лишь в третьем часу ночи.
Разослав статьи по издательствам, я закрыла ноутбук, зевнула, и пошла на кухню.
Бешеный день продолжался, по принципу, продолжение следует.
Хлебнув остывший кофе из носика кофейника, я взяла стакан с клубничным компотом, и подошла к окну, где в это время мела метель.
Через два дня у Димки день рождения, и я ума не приложу, что ему подарить. Он специфичный тип, думаю, он оценил бы по достоинству какой-нибудь кинжал, манускрипт, или тому прочее...
Хотя, сказать по правде, я хотела над ним прикольнуться, и подарить ему картину. Нет, не дорогой холст, а собственное произведение.
Я нарисовала Димку на фоне гор, мрачного замка, и полной луны. Думаю, вы уже догадались, что я решила вытворить.
Он обожает вампиров, вот я его и нарисовала в образе Дракулы, с клыками, и в старинной одежде.
А в качестве язвительного намёка нарисовала на его руках себя. В алом платье, и без чувств.
Портрет уже давно готов, но на смену моему чувству юмора пришло благоразумие.
В самом деле, чего глумиться над человеком?
Лучше заявлюсь в его офис в шубе, а под шубой будет только комплект эротического белья, и чулочки в сеточку.
Но сейчас я вдруг передумала. Какое глумление? Димке понравится картина, в этом я уверена.
Лучше отправлю посыльного с картиной, а сама сниму номер в отеле, и буду ждать его в пресловутом, эротическом белье.
Тем более, у Димы день рождения четырнадцатого февраля, в день влюблённых. Наверняка, он и мне какой-нибудь сюрприз устроит. Он это может, сюрпризы устраивать, причём очень приятные.
Я поставила на стол стакан, и стала подниматься наверх, в спальню.
В комнате мой взгляд упал на вещи Виринеи, и я опять раскрыла её паспорт.
Она живёт в Химках, надо завтра туда съездить.
Я убрала пакет под кровать, а сама скинула халат, и юркнула
под одеяло.
Вдруг скрипнула дверь, и ко мне забежали кошки. Манька устроилась на подушке, Кляксич в ногах, под бок мопса и пекинеса, и под их ровное сопение я заснула.
Утром, после пробежки, и холодного душа, я одела строгий, чёрный костюм с алой блузкой, алые сапожки, и спустилась вниз.
Макс так и не приехал, а я забрала пакет из мастерской, и поехала в издательство.
Ради такого дела, проучить Архангельцева, я встала пораньше, и оказалась в редакции, когда ещё никого не было.
Клей был прозрачный, и я с иезуитским видом нарисовала сердечко на стуле, измазала спинку, потом вынула из пакета бутылки с разведёнными в них макаронами, и вылила всё ему в ящики.
Негодяй! Думает, со мной легко справиться?
Заметая следы, я собрала бутылки, потом подумала, и намазала ещё и пол.
Закончив, я прыгнула в лифт, и отправилась завтракать в ближайшее кафе.
- Что вам, девушка? – спросила официантка.
- Фруктовый салатик, кофе, и пирожное, - сказала я, и откинулась на спинку стула.
Я была в предвкушении пакости, и с довольным видом отметила, что Никита входит в редакцию.
Официантка принесла кофе, кусок шоколадного торта, и салат с ананасами.
С удовольствием позавтракав, я расплатилась по счёту, и выскочила на улицу. Поёжившись от холодного ветра, юркнула в машину, и поехала в Химки.
Задумчиво постукивая пальцами по рулю, я выехала на автостраду, и прибавила скорости.
Покручивая барабанчик на магнитоле, я поймала « Ретро », и в салоне зазвучал мой любимый хит из прошлого. « У леса, на опушке, жила зима в избушке. Она снежки солила в
берёзовой кадушке... » И я прибавила звук.
Я обожаю пение Эдуарда Хиля, и настроение у меня сразу же поднялось.
Припарковавшись, я заперла машину, и застучала каблуками по
мостовой. Вошла в затрапезное парадное, вызвала лифт, и поднялась на четвёртый этаж.
Лифт уехал, а я остановилась около одной из дверей, и нажала миндалиной на звонок.
Минуту я стояла около двери, а потом услышала голос:
- Кто там?
Голос был старческий, и я решила не травмировать старушку.
- Добрый день. Скажите, пожалуйста, Виринея Дмитриевна дома?
- Нет её, и не будет, - ответили из-за двери, - а ты кто? Она и тебя надула? – и дверь распахнулась.
На пороге стояла старуха лет шестидесяти, но вот вид её...
Она походила на уголовницу. Худая, с татуировкой, и выбитыми зубами.
- И тебя эта лярва нагрела? – хриплым голосом осведомилась старуха, обнажая жёлтые, редкие зубы.
- Да, - осторожно сказала я, - я её ищу.
- Не ищи, - улыбнулась старуха, - она сюда не придёт. Возомнила себя королевой, а, как в бараке унижалась, забыла. Забыла, как Марфа её от этих лесбиянок отбила, - старуха выплюнула на пол шелуху от семечки.
- Кто такая Марфа? – спросила я.
- Я, - хмыкнула старуха, - будем знакомы, Марфа Иванчук.
- Очень приятно, Эвива Миленич, - представилась я.
- Проходи, - кивнула Марфа, и пошла внутрь квартиры, а я двинулась за ней.
Марфа уселась на продавленную софу, вытащила откуда-то пачку, на которой было написано « Прима », заглянула внутрь, и смяла пустую пачку.
Я стушевалась, вынула из кармана « Парламент », и открыла пачку. Марфа вытянула сигаретку, и я дала ей прикурить.
- Закуривай, - кивнула она мне, - под сигарету разговор лучше пойдёт, - и я щёлкнула зажигалкой.