Выбрать главу

Гискес нанес еще один удар. Теперь от Лауверса, только от него, зависело: обречь на мученическую смерть товарищей или сохранить им жизнь.

25 марта 1942 года в 18 часов Лауверс в десятый раз вышел в эфир под контролем немцев. Агент Абор с грузом оружия должен был прибыть следующей ночью. В час, когда голландец садился за аппарат, где-то в английском лагере его соотечественник собирался в опасный путь – на родину.

Отчаяние захлеспнуло Лауверса. Лондон ничего не заметил, ничего не понял. А ведь за десять передач он ни разу не передал своего «контрольного пропуска»!

В тот день ему показалось, что Лондон с особым нетерпением ждал его. Послание, принесенное Гискесом, было кратким. Оно подтверждало готовность к приему Абора.

Англичане ответили без промедления. Две строчки сухого текста:

«Агент Абор заболел… Выброска 27 марта отменяется… Конец».

Лауверс с облегчением выдохнул. Наконец-то! Наконец-то его поняли!

Уголовники и политические, карманники и заложники, сутенеры и профессора, шпионы, солдаты Сопротивления, предатели, шкурники, герои и трусы, христиане и евреи – все до единого в тюрьме знали, что Лауверс предал. Сидя в камере, он слышал, как по трубам канализации ползли выстукиваемые тюремной азбукой слова ненависти и презрения: «Лауверс всех выдал… Передайте дальше… Повторяю: Лауверс – сволочь… Работает на гестапо… Передайте дальше…»

Что мог он ответить? «Я не выдал им свой «контрольный пропуск»… Передайте дальше… Я обманул немцев… Благодаря мне спасен Абор… Передайте дальше…» Но кто, кроме Тийса-Такотаиса, знал, что такое «контрольный пропуск»?

Воры из соседней камеры кричали ему ругательства через вентиляционный ход. То, что мерзавцы считали его негодяем, мало трогало Лауверса. Но другие, парии из Сопротивления, заложники, Теллер, Большой Тийс, были где-то здесь, в одной из камер. Во что бы то ни стало он должен сказать им правду. Тако-нис не должен умереть с мыслью о том, что его предал Лауверс. Радист присел перед трубой и ногтем большого пальца начал отстукивать:

«Лауверс вызывает Такониса… Передайте дальше…»

Шквал ругани, обрушившийся со всех сторон, был ответом. Но Лауверс упрямо продолжал стучать:

«Лауверс вызывает Такониса… Я оставил себе пропуск. Тако-нис… Таконис… Я сохранил пропуск».

Понемногу заключенные, устав, прекращали бить по трубе. Лауверс же продолжал свое. Потом смолк и он. Откуда-то снизу зазвучали слова – ложкой о железо:

«Я знал».

30 марта Лауверса перевели в древний монастырь Гаарен в Брабанте, который оккупанты превратили в тюрьму. В Гаарене расстреливали еженедельно – строго по пятницам, в 5 часов утра. Заключенных и заложников выстраивали перед рвом, отрытым в старом монастырском саду, и дежурный взвод эсэсовцев укладывал их залпами в упор; тела падали прямо в ров. Радист понимал, что здесь, в Гаарене, достаточно простого приказания, чтобы в пятницу, в пять утра…

Как и в гаагской тюрьме, вести мгновенно переходили из камеры в камеру. В первый же день Губертус Лауверс понял, что молва опередила его. «Ты подохнешь, Лауверс, как все предатели…» Этими славами, переданными по свинцовой трубе, тюрьма приветствовала его. Ими же начиналось каждое новое утро.

1 апреля, однако, Лауверса разбудило пение. Случилось нечто экстраординарное для тюрьмы: кто-то пел. Покрывая все другие звуки – шаги, лязг и стенания, – почти божественной красоты голос пел арию из «Лючии ди Ла-мермур». Потом настала очередь «Фигаро». Женская партия… Это было так красиво, что казалось чудовищным на пороге смерти!

Лауверс не особенно разбирался в опере, но как раз эти арии, помнилось, он слышал совсем недавно.

Как только певец кончил, трубы вновь зазвенели от вопросов. Как водится, вновь прибывший сообщал о себе. Он стучал уверенно и почти профессионально: был взят в момент приземления

в ночь на 29 марта. Едва он выбрался из-под купола парашюта, на него набросились немцы в штатском и надели наручники. Видимо, кто-то выдал. В гестапо избили, сломали ребро. Издевались над его снаряжением: на плаще осталась наклейка фирмы «Бертон», известного лондонского магазина готового платья.

Лауверс, лежа на полу камеры, приник ухом к трубе. Наконец закончив рассказ, человек сообщил фамилию: Баатсен.

БААТСЕН!

Лауверс тут же вспомнил рослого парня, с которым был в подготовительном лагере под Манчестером. Его высокий тенор был, конечно, объектом насмешек; к нему еще прилипла кличка: Рита-блондинка.

Три дня назад, вечером 28 марта, Лондон объявил о вылете только одного агента. Значит (холодный пот потек по спине Лау-верса), БААТСЕН И БЫЛ ТОТ САМЫЙ АГЕНТ АБОР.

Радиограмма из Лондона гласила: «Отправляйтесь в табачную лавку тчк Свяжитесь с Пийлом тчк Конец».

– Табачная лавка? Какая именно, лейтенант Лауверс? Их больше трехсот в Гааге.

Голландец в смятении. Лондон по-прежнему обращается к нему так, будто он свободно действует на вражеской территории. Разумеется, за это время он ни разу не дал своего «контрольного пропуска». Но, похоже, ни один человек на том берегу Северного моря не заметил этого. Хотел того Лауверс или нет, но объективно он становился предателем.

– Я не знаю, о какой табачной лавке идет речь.

Гискес не настаивает. Ведь послание адресовано не Лауверсу он должен передать его Таконису, Большому Тийсу.

Майор прекрасно знает, что надо делать. Он звонит Шрейдеру в гестапо.

На следующий день в семь утра надзиратель тюрьмы Гаарен, звеня ключами, подобострастно семенил впереди маленького шефа политической полиции, ведя его к камере Такониса. Большой Тийс уже не принадлежал этому миру. Он не способен двигаться, он лежит, запрокинув голову, на спине, не ощущая собственного тела. Нечеловеческая боль, неделю терзавшая его, схлынула, и сознание едва плещется в измученной голове…

Он называет явку. Называет, отстраненно слушая свой голос.

В тренировочном лагере ОСО в Великобритании агентов учили стрелять в темноте на шорох, подрывать рельсы, определять, идет ли на улице за тобой «хвост», учили осторожности и подозрительности. Но когда в табачную лавку Акки входит человек и произносит имя Пийла, владелец так рад увидеть товарища по борьбе, что все инструкции становятся бессмысленными.

– Идемте, – говорит он, надевая шубу.

Акки выходит, опускает штору и торопливо сворачивает за угол. Человек, идущий за ним следом, Антон ван дер Ваале, тоже спешит. Его начальник, шеф гестапо Шрейдер, сказал утром: «Я доверяю вам самое крупное дело за всю вашу карьеру». За год, что он работал в гестапо, ван дер Ваале выдал своим хозяевам около сотни человек. В среднем группа Сопротивления приносила ему 3000 флоринов в месяц, не считая обычного жалования.

За Акки и Пийла ему тоже должны были заплатить как следует.

Ловко выдавая себя за агента, прибывшего из Лондона, он втирался в доверие и тут же предавал этих отважных, но неопытных людей, вчерашних студентов, булочников, клерков, школьников, которые умирали, не сказав ни слова, ничего не поняв и не узнав, кто их выдал и почему.

Акки били наотмашь кулаками по лицу. Тщательно и методично. Пийлу давили коваными каблуками пальцы на ногах. Эсэсовцы Байер и Мей, имевшие богатый опыт работы в полиции, сменяли друг друга каждые полчаса. Вопросы были короткие: «Имена! Адреса! Когда ждете связных?»

29 мая 1942 года в районе Стеенвийка с английского самолета прыгнули в ночь агенты Пар-левлиет и Ван Стеен (операция «Свекла»). На земле их ждали «друзья по Сопротивлению». Взволнованная встреча. Голландская речь. Прибывшие обмениваются паролем, целуются. Парашютисты рассказывают о своем задании: установка связи с кораблями союзников, проходящими вблизи голландских берегов. Они привезли также план взрыва радиомаяка немецких ВМС.

Друзья слушают их с самым живым вниманием, а затем надевают Ван Стеену и Парлевлиету наручники. Из-за кустов выходит шеф гестапо Шрейдер…

Вечером Лауверс передает: агенты прошли благополучно. Все новые и новые люди прибывают в Голландию. Примерно два выброса в неделю. И каждый раз их встречает «почетный караул» из людей Шрейдера.

Что же, что происходит? Неужели до сих пор англичане не поняли, что с ними ведут «радиоигру»? Ведь Лауверс послал около пятидесяти предупреждений! Разум его пошатнулся… И еще: Лауверсу показали документы, которыми агентов снабдили в Лондоне. Какое убожество! Фальшивые паспорта явно изготовили дилетанты. У большинства лев на гербе смотрел не в ту сторону!