— И я о том же, — сказал Мехмед и вновь залюбовался клинком, стал читать. Восток же, спешить некуда, да и не принято; пусть пока остальные подумают!
А на клинке было написано: "Мой Аллах! Дай власть и силу Мехмед-хану, сыну султана Мурад-хана, который есть острейший меч, обнаженный против крестоносцев, султан старых бойцов и моджахедов, которые сражались во славу господ веры, и да будет милость ножен его меча на шеях врагов шариата, а чернила его трости — для Бога вселенных. Он, Мехмед-хан, сын султана Осман-хана, сын Орхан-хана, сын Баязид-хана. Да оросит Аллах землю на их могилах холодной и сладкой влагой, стекающей с мечей старых воинов, и да позволит им жить в небесах под сенью их мечей. Аминь…"
Когда надпись была неспешно прочитана, Мехмед снова заговорил:
— Вы могли бы мне заметить, если бы осмелились, что государство может не выдержать новой, столь обширной войны. Но вот что я на это скажу: по моему поручению главный казначей со своими подручными подсчитал, сколько я могу содержать на мои личные средства людей и сколько лет, не прибегая к государственной казне и даже при отсутствии новых поступлений: оказалось, 400 000 человек в течение 10 лет. И это включая все расходы на жалованье, вооружение, одежду, коней, питание и прочее. Признаюсь, этого я не ожидал.
Почтительный вздох восхищения пронесся по павильону с заседавшими; перед их очами засверкал пресловутый бриллиантовый дым, мгновенно рассеявший собой все сомнения и возражения. Были искренне поражены все и шептали хвалу Аллаху, столь щедро снабдившему великого падишаха средствами на ведение священной войны против неверных.
— Вот я и спрашиваю вас: при такой-то мощи, которую даровал нам Аллах Своей милостью, следует ли нам сидеть на месте и ждать, пока свободные — ну, пока ещё свободные — христиане соберутся против нас, а подвластные восстанут?
— Конечно же, нет, — сказали сразу несколько голосов, а капудан-паша прибавил, что, разумеется, лучше выступить против неверных и бить их на их же землях, а не допускать в свое государство, предавая его на разорение при этаких-то средствах; промолчал лишь великий визирь; дело в том, что Мехмед Караманли был человеком сугубо мирным, и призвание свое видел в бесполезной попытке реформировать систему государственного управления; до визирьства он был преподавателем медресе, придворным каллиграфом, затем султанским советником, заведующим его перепиской и, наконец, создателем свода законов.
Султан тут же отметил это и спросил с хитрым прищуром, сулящим мало хорошего "воздержавшемуся при голосовании":
— Великий визирь так не думает?
— Нет-нет, просто я размышлял о том, в силах ли мы будем переварить то, что проглотим…
— А почему же нет? — рассмеялся султан. — Пока что нам это прекрасно удавалось. Ты выразился неверно и неизящно, не так, как подобает столь высокоученому мужу. Армия подпитывает сама себя; теряя верных воинов, что горестно, но неизбежно, мы увеличиваем их число благодаря дани христианскими головами. Расходы возмещаются с таким избытком, о котором мы ранее и мечтать не могли. Что же тебя беспокоит?
— То, что набеги на покоренные земли и нашествия в прочие не делают нашу державу крепче. Гяуры — как дурная трава. Ее косишь — она лишь пуще от этого растет. Надо не просто выкосить ее, но засеять добрым семенем.
— Здесь ты прав, мой визирь. Этому и служит насаждение истин ислама, нашей культуры. Вот какую задачу я вам предложу… — Султан поднялся с мягкой софы, взял с чеканного византийского блюда большое спелое яблоко, не спеша вышел в центр павильона, положил плод на середину большого ковра и вернулся на свое место. — Подайте мне его — но только возьмите с ковра, не ступая на него.
Придворные окружили ковер, взволнованно закудахтали: задача представлялась невозможной.
— Пойду возьму ножны от сабли у караульного, может, дотянусь… — промолвил ага янычар, но султан его остановил:
— Нет, без всяких посторонних предметов.
— Но, великий падишах, в таком случае это невозможно!
— Отказываетесь, цвет мудрейших? Никто не постиг моей шутки. Ай-ай, а все так просто! — Мехмед вернулся к ковру и начал скатывать его с края, шаг за шагом приближаясь к яблоку, пока наконец преспокойно не взял плод. — Поняли, к чему сие? Лучше гяуров теснить вот так, медленно, но неуклонно, не углубляясь неразумно и запальчиво в глубь их земель. И в итоге все будет наше. А так, если нас там постигнет неудача, наши же рабы немедленно воткнут нам в спину нож. Кто стоит на нашем пути? Италия и Родос. Когда они падут и все Средиземное море будет наше, мы просто удушим Европу! Она, как старая бесплодная баба, впала в слабоумие, дерется сама с собой — а это нам и нужно. Нет согласия — и все идет прахом. Вспомните Никополь! Что сгубило гяуров, как не пустячные разногласия, кому когда наступать и под чьим руководством? А ведь Баязид Йилдырым был на грани поражения! Кабы не сербы, удивительным образом сохранившие ему верность и обрушившиеся на своих единоверцев… Также бросили и Скандербега, более того, наши преданнейшие враги-друзья, венецианцы, нанесли ему хороший удар в тыл. Да что говорить! Было б у кяфиров единение, не видать бы мне ни Константинополя, ни всех прочих земель. Аллах велик, он затмевает разум христиан. Сербы и боснийцы предают франков, итальянцы — греков… Они не видят простой истины, что наше государство, при всей своей мощи, не справилось бы с ними со всеми сразу! Мы успешно воюем с одними противниками, даже с союзами нескольких врагов сразу, но, объединись они все… Однако ж они не объединятся, и все мы это прекрасно знаем, коль скоро даже их римский папа, с завидным постоянством призывающий к крестовому походу против нас, остается ни с чем и сидит у себя во дворце в ожидании прихода наших всадников! Тому ведь уж лет пятнадцать, как один из них все собирался двинуться на нас, да его забрал Азраил в Анконе? И все одно — говорильня.
— А все потому, — назидательно отметил шейх-уль-ислам, — что истинно слово Аллаха, переданное Пророком, да благословит его Аллах и приветствует: "Мы также взяли завет с тех, которые сказали: "Мы — христиане". Они забыли долю из того, что им напомнили, и тогда Мы возбудили между ними вражду и ненависть до Дня воскресения". И еще сказал Пророк, да благословит его Аллах и приветствует: "Воистину, они страшатся вас в сердцах сильнее, чем Аллаха, поскольку они являются людьми непонимающими. Они не станут сражаться с вами вместе, разве что в укрепленных селениях из-за стен. Меж собой у них великая вражда. Ты полагаешь, что они едины, но сердца их разобщены. Это потому, что они — люди неразумные. Они подобны своим недавним предшественникам, которые вкусили пагубность своих деяний и которым уготованы мучительные страдания. Они подобны дьяволу, который говорит человеку: "Не веруй!" Когда же тот становится неверующим, он говорит: "Я не причастен к тебе! Я боюсь Аллаха, Господа миров". Концом тех и других станет попадание в Огонь, в котором они пребудут вечно. Таково воздаяние беззаконникам!" Кроме того, их бог — золото. Как сказано: "О те, которые уверовали! Воистину, многие из первосвященников и монахов незаконно пожирают имущество людей и сбивают их с пути Аллаха. Обрадуй ж тех, которые накапливают золото и серебро и не расходуют их на пути Аллаха, мучительными страданиями. В тот день накопленные ими сокровища будут раскалены в огне Геены, и ими будут заклеймены их лбы, бока и спины. Им будет сказано: "Вот то, что вы копили для себя. Вкусите же то, что вы копили!"
— Истинны слова великого падишаха, — отозвался еще один из меньших визирей. — Давно уж говорят: "о, счастливый повелитель" об этом римском попе, что он намеревается со всеми христианами напасть на нас, так если б он даже ехал сюда на свинье, он давно был бы уже у нас. Так что надо делать дело, не обращая внимания на пустые ветры, несущие вздор из Рима.
Султан улыбнулся и похвалил его речь, что тут же не преминули сделать и остальные.
— Ну, раз он к нам не едет, почему бы нам самим не навестить его? Значит, так: после победоносного — а в этом мы не сомневаемся — завершения албанского похода я объявляю войну Неаполю и Милану; вместе с тем мы нападаем на острова и юг Италии, откуда, укрепившись, двинемся на Рим, попутно блокируя полуостров с моря. Иоанниты сильны на море, но не настолько, чтобы помочь своему папе. Им свой бы остров защитить, не то что… Кстати, Зизим, мой мальчик, правитель Карии, вполне искренне полагает, что нам с рыцарями надо жить мирно, да и его сосед по владениям, мой достопочтенный племянник Челеби, того же мнения… Зизим… Ребенок. Наивный ребенок. Но его искренняя убежденность сослужит нам хорошую службу, а Аллах — наилучший из хитрецов, и хитрость Аллаха несокрушима. А ведь сказал Пророк — да благословит его Аллах и приветствует: "Неверующие подобны скотине, на которую прикрикивает пастух, тогда как она не слышит ничего, кроме зова и крика. Они глухи, немы и слепы. Они ничего не разумеют". Я уже распорядился усыпить бдительность магистра мирными переговорами и даже подготовил посла — со всеми соответствующими пользе дела наставлениями, дабы, словно хитрая Пенелопа, ночью распускать все то, что соткет за день; о, мы еще посадим их всех на адскую цепь в 70 локтей, и едой им будет кровавый гной, кипяток и ядовитые колючки. Сегодня этот посол будет вам представлен… Грек, перешедший в ислам, человек беспринципный… Да, Мизак-паша? Верно я тебя характеризую? Ладно, не обижайся… Так вот, значит как. Кроме того, почтенный правитель Ликии уже получил наше высочайшее предписание под предлогом выкупа пленных гяуров начать длительные переговоры с д’Обюссоном, застя ему очи и выведывая все, что нужно. Не беда, если он кого-то и вернет в дом неверия — все одно Аллах предаст их в наши руки — всех сразу.