Выбрать главу

– Не хандрите, Додо, – Владимир Федорович явно пребывал в хорошем расположении духа. – Я был у вас на квартире и привез ваши зимние сапоги, серебряные запонки и старый фотоальбом. Вечерами будете предаваться ностальгии. А сейчас – завтракать! Но где же Вера Ивановна?

Он направился в столовую, куда через другую дверь уже входила его сестра в сопровождении Маруси. Ада догадалась, что дверь ведет на кухню. Ванда Федоровна несла большое блюдо с пирожками, а Маруся – фарфоровую сахарницу и стопку тарелок. На длинном, накрытом крахмальной скатертью столе пыхтел самовар. Возраст хозяйки пансионата не поддавался определению. В ее чертах, несомненно, имелось сходство с младшим братом, но они были более резкими, даже грубыми, словно над ее лицом работал неумелый каменотес, а Владимир Федорович оказался в руках искусного скульптора.

– Гостья – это хорошо, – одобрила Ванда и прищурилась. – Откуда вы родом, Ада Михайловна? Полагаю, из ингерманландских финнов?

– Да, вы верно угадали. По-фински ritari означает «рыцарь». Папа рассказывал, что мой дальний предок участвовал в крестовом походе норвежского короля Сигурда Крестоносца. Но я родилась и выросла в Гатчине и считаю себя русской.

– А всё ж не остались в России, – заметила Ванда Федоровна, пока Маруся расставляла тарелки. – Разумеется, я вас не осуждаю. Той России, в которой мы жили, которую знали, больше нет.

Из кухни незаметно для Ады появилась маленькая полная старушка с белыми как снег волосами, а за ней – девочка лет тринадцати или четырнадцати, худенькая и, в отличие от Маруси, очень похожая на мать. Она поставила на стол кринку с молоком и подошла обнять дядю. Из-за портьеры, за которой скрывалась третья дверь, вышел седовласый старик и не спеша занял место во главе стола.

– Где наши поляки? – спросил Владимир Федорович. – И где же, наконец, Верочка?

– Оржельские наверху, в гостиной. Танюша, – Ванда Федоровна обратилась к младшей дочери, – будь добра, пригласи их к столу. А у Веры опять мигрень, – она многозначительно посмотрела на брата, будто вложила в свои слова какой-то скрытый смысл.

Владимир Федорович сделал вид, что этого смысла не понял, и сел за стол по левую руку от старушки. Его мать, как оказалось, тоже звали Вандой, в ее жилах перемешалась польская и французская кровь. Отец представился Фридрихом Шпергазе или Федором – на русский манер. Это был обрусевший немец, высокий и сухощавый, полная противоположность супруги. Кроме Додо, в пансионате жили Оскар и Лена Оржельские, брат и сестра, чьи веселые голоса теперь раздавались с лестницы на зимней веранде. В следующую минуту они вошли в столовую, наполнив ее смехом. За ними, потупившись, прошмыгнула Таня.

Аду усадили рядом с Додо, напротив поляков, так что последние получили возможность беззастенчиво рассматривать гостью. Панна Лена, несомненно, считалась красавицей. Она была чуть старше Ады, высокая, пышнотелая, с огромными, слегка навыкате, глазами и гладкой белой кожей. Она легко располагала к себе, в отличие от младшего брата, который показался Аде типичным нарциссом. Оскар Оржельский – голубоглазый блондин с ямочками на щеках – явно упивался осознанием собственной красоты. Интересно, замечает ли он чрезмерную скованность сидящей рядом Тани, ее румянец и быстрые взгляды из-под ресниц?

Аду засыпали вопросами о ее жизни, о родных, о доме. К счастью, Владимир Федорович пришел ей на помощь, прекратив расспросы одной фразой:

– Всё потом. Ада Михайловна устала с дороги, не спала всю ночь.

– И то правда, – согласилась Ванда Федоровна. – Маруся, после завтрака застели постель в четвертой комнате во флигеле. Пусть Ада Михайловна отдохнет. У нас еще будет время наговориться. Владимир, тебе тоже непременно нужно поспать.

Ада действительно сильно устала и с трудом заставила себя съесть пирожок и выпить чашку чая.

Маруся повела ее во флигель. Владимир Федорович, прихватив чемодан Ады, нагнал девушек на крыльце. Они вместе вошли в гостиную, обставленную беднее, чем столовая в большом доме. Мебель здесь была более старой, да и на полу не паркет, а потемневшие от времени доски. Но во всем чувствовался уют: и в кружевных салфетках на комоде и круглом столике, и в семейных фотографиях, развешенных на выцветших обоях, и даже в граммофоне начала века с латунной табличкой «Музыка, I. Ф. Мюллеръ, Москва».

Следом за своей провожатой Ада поднялась на второй этаж и оказалась в коридоре, в который выходили четыре двери.

– Вот ваша комната. Постельное белье и полотенца в нижнем ящике комода. Я сейчас растоплю печку и принесу воды для умывания.

Ада осмотрелась, не смея поверить своему счастью. Собственная комната, да еще такая просторная! Слева от двери – шкафчик с фарфоровой раковиной и большим кувшином, за ним – дубовый платяной шкаф, перед кроватью – ковер и тумбочка с настольной лампой, у стены, смежной с комнатой Додо, – маленькая изразцовая печь. Напротив кровати стоял туалетный столик с зеркалом, в углу у окна – комод. Композицию на комоде составляли настольные часы и декоративная ваза, покрытая слоем пыли.