Дорота. Как ты уже неоднократно повторял, ты — верующий в Бога физик. Ты — ученый, но в последнее время также пишешь книги, одна из которых является безоговорочным бестселлером. Может, разовьем эту тему?
Януш. У меня все время такое впечатление, что я профессионально подготовлен к тому, чтобы заниматься наукой. И я постоянно чувствую в себе неуверенность, стоит ли мне писать книги, гожусь ли я для этого.
Дорота. Все еще? После стольких книг и такого успеха?
Януш. Да, потому что я испытываю познавательный диссонанс. Мои книги необыкновенно хорошо принимают читатели и в то же время очень плохо оценивают критики, возможно, из-за того, что я довольно поздно и неожиданно присоединился к кругу людей пишущих и не вполне к писательству подготовлен, будучи...
Дорота. Выскочкой?
Януш. Да, выскочкой. Мне все кажется, что мне не хватает аргументов, чтобы достойно ответить на критику, потому что я не вполне владею терминологией.
Дорота. А ты думаешь, что это так важно? Можно знать все правила орфографии и никакого понятия не иметь о том, как пишутся книги.
Януш. Да, мне это хорошо известно по собственному профессиональному опыту: я могу привести несколько отличных примеров биологов, написавших самые лучшие компьютерные программы.
Дорота. Ну, видишь. Кто для тебя более важен, критик с его рецензией или твои читатели со всех концов света?
Януш. Вначале критики были страшно важны.
Дорота. А теперь?
Януш. Я ведь пришел из мира науки и по своему опыту в этой научной реальности знаю, что если долго борешься с рецензентом и убеждаешь его или же поддаешься рецензенту и долго исправляешь свою работу, пока он ее не одобрит, то тогда уже не принимается в расчет никакая другая критика. Кто-то другой обязательно одобрит твою работу, в которой не осталось никаких ошибок, а есть одни только проверенные факты. В случае же с литературой дело обстоит совершенно иначе. Я убедился в этом уже тогда, когда из печати вышел роман «Одиночество в Сети». В сентябре 2001 года в трех колонках эта книга была разнесена Петром Братковским в пух и прах. Из тринадцати новых книг, которые появились в тот год на книжной выставке-ярмарке в Кракове, он посвятил целую статью только моей. Меня страшно огорчило, что он так низко оценил мою работу, мое «дитя».
Дорота. Он работал тогда в «Газете Выборчей»?
Януш. Да, а потом перешел в «Ньюсуик». Когда я приехал в Варшаву, на свою первую выставку-ярмарку, я не знал, что мне там вообще делать. Мне казалось бессмысленным сидеть и подписывать свою книгу. Аккуратно, чтобы не слишком ранить, мне вручили «Газету Выборчей», в которой как раз и была эта жестокая, разгромная рецензия одной-единственной книги.
Дорота. Книга, должно быть, его нешуточно взволновала.
Януш. И он даже признал это. Петр Братковский на вопрос издательства «Прушинский и компания» ответил, что не мог понять, «как другие могли оставаться холодными, как рыба, по отношению к такой горячей книге», конец цитаты. Но это он заявил гораздо позднее, а тогда написал статью, полную исключительно упреков — что я не справился с темой, что пишу какой-то «роман-шкатулку»; что это такое, мне пришлось выяснять в энциклопедии, поскольку я не знал такого термина. Я также узнал, что «пишу для кухарок». Он раскритиковал все, что только было можно, и меня это страшно огорчило, потому что я не привык к подобного рода замечаниям. Вообще я плохо переношу критику. Я родом из науки. А в науке рецензия появляется до опубликования текста. В литературе, однако, все происходит иначе. Я был вынужден к этому привыкнуть. Критика же Петра Братковского научила меня смирению, за что сегодня я ему благодарен — я все еще храню вырезку с этой рецензией. Я залил свое разочарование вином и печалью. Мне казалось, что, когда я приеду в Польшу, где каждый первый прочитал рецензию Петра Братковского, все будут смотреть на меня как на автора книг для кухарок (смеется). От стыда я хотел провалиться сквозь землю, что, разумеется, было нелепостью, потому что люди интеллигентные читают рецензию, а потом обращаются к книге и сами делают выводы, прав рецензент или нет. И все же появление столь негативной статьи в газете с таким огромным тиражом, в которой кто-
то детально проанализировал меня и даже выяснил, что У меня усы на фотографии на сайте в Интернете и что я езжу отдыхать в Бялогуру, было шокирующим. Братковский отнесся к этой теме действительно профессионально, и если я кому-нибудь чем-нибудь и обязан в моей литературной карьере, то именно ему, так как он убедил меня в том, что писательство — это очень рискованное занятие и что прежде всего следует научиться смирению. Поэтому в день его рождения — 11 апреля, — о чем никто до сих пор не знал, я всегда поднимаю тост за его здоровье. В науке, к сожалению, это смирение появляется на более позднем этапе — его нет в момент исследования.
Дорота. Как возникло «Одиночество в Сети»? Как родился замысел романа? Ты помнишь этот момент?
Януш. Замысел книги родился 27 мая 1987 года.
Дорота. Ты помнишь точную дату?
Януш. Помню потому, что 27 мая в Лодзи я предстал перед комиссией, которая присвоила мне степень доктора наук. Защита докторской диссертации казалась мне тогда самой важной целью моей жизни, которой я посвятил много труда и ради которой отнял страшно много времени у своих близких. Я поднялся на пик мечты, но период интенсивной эйфории от этого успеха — прошло шесть месяцев, прежде чем мою научную степень утвердили в Польше, — был очень кратким. Теперь я мог писать докторскую степень на своей визитке и вдруг понял, что все это лишено смысла, что звание ничего не меняет и что жизнь моя пуста. Я чувствовал непреодолимую печаль и эмоциональную пустоту, которые стали причиной того, что я написал эту книгу. Я писал ее, собственно, погруженный в огромную печаль. Ведь я начал работать над ней после защиты докторской, в момент спуска с этой вершины. Мое тогдашнее состояние — это типичный пример ро$1$иссе5$ йергезыоп — депрессии после успеха. Спускаешься на самое дно, но в то же время хочешь всплыть на поверхность. И потому книга переполнена печалью.
Дорота. Опустошенность после успеха.
Януш. У меня вдруг оказалось страшно много времени. Реализация проектов, чем обычно занимаются мои коллеги в бюро, не являлась моей целью. Я писал программы хорошего качества, но мне вдруг стало серо и грустно.
Дорота. Ты написал книгу от скуки?
Януш. От грусти скорее, по причине депрессии, я ведь даже принимал прозак. Мне было очень плохо оттого, что цель достигнута и перестала существовать, что дальше ничего нет, что никаких особенных изменений эта победа в мою жизнь не внесла. И несмотря на то что я нашел новую цель — профессуру, -- все это не оправдывало моих ожиданий. Кроме того, люди в печали, когда они уже не справляются с собой, в большинстве своем хотят об этой печали кому-нибудь рассказать.
Дорота. А тебе некому было рассказать?
Януш. Не особенно. Жена не была врагом, но не была и союзником. Она с самого начала считала, что моя докторская не имеет смысла. Я подсознательно чувствовал: она хочет понять, что со мной творится, но, поняв, наверняка не сможет обсудить это со мной, и я впал в депрессию. Печаль усиливалась, и я подумал, что надо бы с кем-нибудь побеседовать, лучше всего с психологом или психиатром. Впрочем, я ходил тогда к психоаналитику, к женщине, которая делала то, что психоаналитик и должен делать, — усаживала меня в кресло и предлагала в ее присутствии найти новую цель в жизни.
Я усаживался, рассказывал о своей печали, но за этим ничего не следовало — она сидела, слушала, я платил сумму в марках, соответствующую ста евро, — и снова ничего не происходило. Какую-то часть расходов покрыла моя страховка, потому что для немецких страховщиков моя печаль была болезнью. Я подумал, что должен разговаривать сам с собой, но такие разговоры ничего мне не давали. Тогда мне пришла в голову мысль, что я буду писать что-нибудь о своей жизни и, может, когда-нибудь дойду до известного состояния, в котором нахожусь сейчас. Но я хотел начать с начала и потому решил, что прекращаю ходить к психотерапевту и буду сам с собой разговаривать и писать по вечерам книгу. Именно так родился замысел написать книгу — книгу печальную, книгу против печали. И я начал писать, а помимо того, это был великолепный вызов, и, хотя у меня не было планов публикации книги, сам факт писания был очень благотворным. Это был своего рода блог — тогда этого слова еще не существовало. Первый блог появился лишь в 1993 году. Я начал писать свой блог в форме книги и даже не помышлял ее когда-нибудь опубликовать или дать кому-нибудь почитать. Я хотел читать ее сам. И меня это писание стало затягивать, как при ходьбе по трясине, — эта история стала так интересовать меня, как будто я был читателем своей книги. Мне самому было интересно, что я прочту в конце.