Тогда, на белорусском фронте, начальник разведки учил их:
– Никогда не предавайте! Предавший раз – предаст второй. Предавший дважды – будет предавать всегда. Никогда не бросайте своих товарищей. Ушли за линию фронта втроем – втроем и должны вернуться. Живыми или мертвыми – но втроем.
И они возвращались. Грязными, голодными, с обмороженными руками и ногами, таща на себе раненных и погибших. Но возвращались все. Потому что бросить – значит предать. Слободянюк помнил, как начальник разведки тащил его, тяжелораненого подчиненного на себе десять километров, через немецкие позиции, где ползком, где волоком, где таща от бессилия зубами, потому что есть такой закон – своих не бросают. А через полгода уже Слободянюк тащил безжизненное тело начальника разведки и вытащил. Потому что по другому нельзя. Потому что бросить – значить предать.
О войне напоминала Золотая Звезда Героя, украшавшая грудь полковника. И после войны, продолжая служить в армии, он никогда не бросал своих людей. Почему и остался вечным полковником. Потому что не умел предавать.
После войны он так и остался служить в разведке. Его, как профессионала по специальным операциям, перевели в Главное разведывательное управление Министерства обороны, где он и прошел путь от рядового сотрудника до начальника отдела. И где он тоже никогда не предавал и не бросал своих людей. За что его уважали подчиненные и не любили начальники. Подчиненные полковники росли в должностях и званиях, обгоняя засидевшегося на своей должности Слободянюка и считая его взгляды пережитком прошлого. Сынки! Глупые детишки! Их бы на фронт, да в тыл врага, посмотрел бы тогда он на их взгляды! Как бы вы смогли служить, когда не доверяете сослуживцам и начальникам, ожидая от них предательства!?
Полковник был настоящим полковником. Боевым офицером, ни разу не предавшим…. Теперь эти негодяи своим предательством ставили его, Слободянюка, на одну ступень с ними. Делали таким же негодяем. Этот позор во все времена настоящие офицеры смывали только одним – своей кровью. Родина! Что с тобою творится!? Почему тобою правят предатели и подонки!? Они же предают тебя!
Полковник прикрыл глаза и увидел жуткую картину – Красную площадь, по которой маршировали войска. Войска были страшны. Ровными рядами мимо трибун шли грудные младенцы, вместо голов у которых находились черепа, с зажатыми между челюстями сосками. С трибуны им вяло махали престарелые маразматики во главе с бодрым и веселым Мишкой Меченым, которые дружно шамкали беззубыми ртами:
– Мясо! Мясо!
При этом в их глазах разгорался огонь ненасытности и вожделения. Им хотелось еще больше «окопного мяса», крови и разрушения. Мишка Меченый предательством своих граждан открывал их прожорливым и жаждущим смерти чревам «великую эпоху перестройки», несущую кровь и разрушения. Теперь «мяса» будет много. Потому что предавший раз – предаст второй. Предавший дважды – будет предавать всегда. Боже мой! Сколько миллионов людей еще будет предано Горбатым? Слободянюк застонал от собственного бессилия. Родина! Ты будешь следующая! И я ничего не могу сделать! Прости меня! Веселые и бодрые мамаши, гуляющие со своими грудными чадами по мирной Москве и другим советским городам, еще не знают, что они растят будущее «окопное быдло и мясо», они еще не знают, что их выросшие сыновья пойдут под нож войны, а дочери будут вдовами…. А он, состарившийся полковник, уже знает. Потому что он первый увидел предательство. А значит, будет и второе. И будет предана страна! Полковник был старым и опытным аналитиком. И он уже сейчас подсознательно видел крах великой советской империи, видел великую страну в крови и разрухе, видел раздирающие ее на части внутренние противоречия. Великая советская империя вдруг в один миг перестала быть великой. Потому что ВЕЛИКИЕ империи НИКОГДА НЕ ПРЕДАЮТ и не бросают своих граждан! И полковник вдруг четко осознал, что он не хочет видеть развал великого государства. Что он не хочет жить….
Опять сильный приступ сжал сердце… Слободянюк протянул руку и вытащил из ящика стола именной ТТ. Вороненая сталь приятно холодила руку. Это был настоящий друг, который никогда не предаст и не подведет. Полковник отвечал ему тем же, лелея и ухаживая за ним, как за живым существом. Он снял пистолет с предохранителя, передернул затвор, который легким щелчком дослал патрон в патронник и с удовлетворением осознал, что друг готов, и ждет его дальнейших действий.
Ствол. Рот. Думать не надо. Все и так решено. Тоскливый взгляд вверх, словно попытка сквозь потолок последний раз увидеть небо. Все умрут. Под пальцем плавно пошел спусковой курок. Я – не предатель. Сынки! Я – с вами! Удар…
Глава 15.
Черкасов от шороха мгновенно открыл глаза. Сна как не бывало. И сразу расслабился. Все нормально. Это Десант разбирал и раскладывал последние боеприпасы. Все, что осталось на пятые сутки неравного боя…
– Что считаешь? – негромко бросил ему, – Или думаешь, их от этого больше становится?
– Патроны – это жизнь… – с легким укором взглянул Десант на Черкасова, – а их осталось у нас на один совсем коротенький бой….
Оба замолчали, озирая небольшую кучку патронов, несколько гранат и последнюю ракету.
– Ну что, майор, – невесело улыбнулся Десант, – завтра последний бой? Который «трудный самый»? И на покой?..
– Тьфу, на тебя! Надежда умирает последней! Судя по шороху, что мы здесь навели, уже весь мир знает про нас. Должны же нам помочь?! Может быть, летят твои такие же безбашенные, как и ты, десантники, и вот-вот им дадут команду на высадку?
– Ага, дадут! Если и летят они, то явно куда-то не в ту сторону. Не верю я уже никому. И Родине не верю. Предала она нас. Бросила. Но биться я до конца буду. Потому что безбашенный, как ты говоришь. Потому что в тельняшке. И все сделаю, чтобы эти черти зареклись еще раз связываться с теми, кто в тельняшке. Чтобы как увидели бело-голубые полоски, так и драпали прочь. Чтобы на всю жизнь запомнили, как с советской десантурой связываться!
– А нас учили беречь свою жизнь, – грустно улыбнулся Черкасов, – учили, что всегда надо стремиться выжить. Что подготовить одного толкового летчика надо несколько лет. Это вам не взять одного деревенского парня с тремя классами образования, с сорок пятым размером ноги, которого одевают в тельник, подстригают налысо, одевают на башку голубой берет, и заставляют головой кирпичи бить. И после чего он возвращается в родную деревню, можно сказать, не имея уже ни одного класса образования. И зная только два арифметических действия – отнимать и делить, так у вас говорят, кажется?…
– Ох, летун, – начал заводиться Десант, – попался бы ты мне в Союзе, попрыгал бы у меня….
– А что, мысли кончились спорить? – усмехнулся Черкасов, – Как ни крути, а все мы здесь в одной куче, и умные, и сильные, и солдаты, и офицеры…. Без различий. И ждет нас завтра одинаковая гибель…. Слушай, Десант! Может быть, соберем народ, поговорим? Может, кто-нибудь сдаться захочет, так черт с ними, пусть идет?
– Ты ерунду не неси! – вскипел Десант, – Да я лично придушу того, кто сдаться вздумает. Нас позорить. Или ты сам надумал того….
– Дурак ты, Десант, – покачал головой майор, – если б сам сдаться захотел, давно бы сдался. И любой из нас мог бы. Ты в одном прав – не стоит об этом говорить со всеми. Никто не сдастся. Потому что если б кто хотел, давно б ушел. Вон, стоит сейчас на посту Димка, кто ему помешает, хоть и без ноги, проползти эти сто метров, что отделяют нас от паков?