— Удивительно! — говорит Ездра.
— Прошу! — говорит Осия и ставит перед ним стопочку.
— Боже праведный! — восклицает потрясённый Август. — Сто лет ничего подобного не видел.
— Это от нашего сына из Тронхейма, — гордо поясняет она.
Ездра тоже поясняет, но более подробно.
Они отдали этого сына в большую усадьбу под Трён-Делагеном, в ученье, чтоб он как следует научился землепашеству, и садоводству, и кузнечному ремеслу, вообще хозяйству, а потом вернулся и подсоблял дома. Так вот, представьте себе, теперь он не желает возвращаться! Говорит, что, мол, чего он не видал дома? Разве это будущее для молодого человека? Сын перебрался в Тронхейм и хочет там остаться. Где он теперь работает, одному Богу известно. Может, перебивается случайной работой, один день в хлеву, другой — на фольварке, всё же не то, что здесь. А теперь вот прислал домой две бутылки «Люсхольма», ха-ха-ха!
Август выпил стопочку, ему налили вторую, и он снова начал воодушевлённо вещать; жизнь, эта благословенная Богом комедия, так безмерно его занимала, дух времени так вдохновлял его, что он вполне мог бы стоять посреди базарной площади и читать проповедь. Душевные тонкости были ему неведомы, зато он был наделён конкретными знаниями: производство и сбыт, цирк и театр, промышленность, забастовки, конгрессы и тому подобные акции международного значения. Так ли уж удивительно, что их сын пожелал остаться в городе? Но дело в том, что жить в городе желает куда больше народу, чем город может вместить, и как быть с появляющейся при этом жилищной нуждой? Да-да, государство должно расширить старые города и построить новые. Вот именно! Хорошенькое дело, если люди не смогут жить там, где им хочется. Взять хотя бы Поллен: разве это чересчур, если здесь будут жить тысячи людей, тогда церковь и кладбище перенесут сюда из Верхнего Поллена, всякое там начальство, генералы и епископы будут жить здесь, каждый в своём большом доме. Фабрика рыбной муки? Ха-ха, стоит ли говорить об одной-единственной фабрике! Десять фабрик, множество фабрик, сотни станков, трубы и свистки и пароходные сирены по всей земле, по всему побережью...
Очередная стопка.
Ездра не перебивал эту болтовню, его она, верно, и не занимала. Он продолжал высмеивать своего осевшего в Тронхейме сына. Вишь ты, здесь ему недостаточно хорошо, жить не на что, никаких видов на будущее, он погаснет здесь, словно свечка, и до срока сойдёт в могилу.
Осия, примирительно:
— Да вернётся он! Пусть разок попытает счастья в покупных штанах!
Но Ездра продолжал:
— Жил однажды человек, которого звали старый Мартинус. Больно у меня дом низкий, говорил этот человек, и окно у меня всего одно, мне всю жизнь приходилось нагибаться, когда я хотел взглянуть через верхнюю фрамугу, а сев на скамейку, я мог глядеть через нижнюю. И всё же, говорил этот Мартинус, и всё же Господь Бог дозволил мне прожить на этой земле восемьдесят лет.
Для Августа не составляло, конечно, ни малейшего труда разнести в пух и прах и самого Мартинуса, и его образ мыслей, но он никак не мог собраться с духом; он ведь не был какой-нибудь там злодей и всем желал добра. Хорошее бы вышло дело, если б вы жили во времена этого Мартинуса, только и сказал Август, он бы скупал здесь собачьи шкуры, играл бы на гармошке и тем зарабатывал себе на соль для похлебки. А взять, к примеру, Августа. На свете почти не осталось места, которое было бы ему незнакомо. И он знает такой народ, который тоже не хочет двигаться вперёд и не хочет брать ни с кого пример, а живёт этот народ у Чёрного моря. Ну, Чёрное море — это тоже не великая находка для моряка, ничего особенного, так, озерцо, вроде жалкого Балтийского моря. А этот самый народ жил и умирал у Чёрного моря. Они там ходили, и щёлкали семечки, и выплевывали шелуху, а потом совали в рот новую порцию, и опять щёлкали, и опять выплевывали. Изо рта у них вылетал целый фонтан шелухи. Но так нельзя жить в наше время, когда мы можем курить гаванский табак, который раньше был доступен лишь королям. Он до сих пор не забыл, как однажды подарил вождю на Малабарском побережье сигару «гавану», а вождь отдарил его за это двумя из своих жён.
— Правда? Да быть не может! — восклицает Осия в полной растерянности.
Август поясняет, что не принял от вождя этот подарок. Взять двух жён за одну сигару? Неужто она считает Августа таким убогим? А вот вождь получил сигару совершенно бесплатно. Но здесь вы имеете дело с человеком, который хочет идти вперёд, хочет пользоваться всеми достижениями новой жизни. А теперь возьмём Чёрное море! Грязный народ, бездельники, ходят в шлёпанцах, бездельничают, обретаются в хижинах и без толку проживают жизнь. Разве Ездра такими хочет видеть полленцев? Но пока церковь и кладбище не перенесут в Нижний Поллен, люди будут у нас ходить словно конфирманты, которые и двух слов связать не умеют. Им приходится спрашивать в Верхнем Поллене разрешения, когда они идут в церковь, а после смерти они упокоятся в той же земле. Стало быть, у полленцев не будет даже права на своих покойников. Так помоги же, Ездра, с первой полленской фабрикой.
Осия положила перед ним красивую пачку — сигареты.
— Сигареты! — всплеснул руками Август. — Я уже и счёт потерял, что у вас тут есть!
— Сигареты тоже прислал сын, я совсем забыл, — пояснил Ездра с яростью в глазах. — Две бутылки «Люсхольма» и эту вот ерунду.
— Думаешь, мне можно выкурить одну?
— Выкури одну, выкури всё, можешь вообще забрать их с собой. Прошло немало дней с тех пор, как я был молод и курил папиросы.
И Август закурил, он оказался знатоком и похвалил сигареты, тонкий табак, дорогая марка, американские. Всё-таки есть разница — курить сигареты или плеваться подсолнечной шелухой.
Он мог теперь говорить всё, что ему вздумается, затея с фабрикой потерпела неудачу. Ездра проявил упрямство и не взял ни единой акции. Нет и нет, пусть Август его извинит, у Ездры есть его Новый Двор, усадьба принадлежит ему, он откупил её у Каролуса и поднял собственным горбом. Здесь его дом и двор, а если из трубы поднимается дымок, это тоже его заслуга, а вот красивый маленький ручей, который зимой и летом бежит мимо Ездриного дома, — об этом порадел Господь...
Август ушёл домой, попыхивая сигаретой, он ещё не совсем протрезвел от «Люсхольма», но не унывал. Фабрики, может, и не будет — с первого захода, но стоит ли принимать всё это близко к сердцу? Да пошли они... Зато он постранствовал по свету и много чего повидал, он знал, как всё пойдёт дальше. Вполне возможно, что и сельди не будет какое-то время, сельдь, она всё равно что каботажный пароход — возьмут и отменят какую-нибудь остановку. Но рано или поздно она снова придёт в Поллен, дома и строительные площадки подорожают вдвое, фабрика получит наконец свои машины, церковь покинет Верхний Поллен, и селение разрастётся. Ещё ничего не потеряно, всё идёт как надо. Дело кончится тем, что он начнёт разъезжать на шестёрке... ну, не будем преувеличивать... на четвёрке лошадей.
Он вдруг остановился и поднял руку, словно требуя тишины.
Дорогие мои односельчане, если весь мир идёт моим путём, уж верно, этот путь не может быть ошибочным. Поллен ещё склонится когда-нибудь передо мной.
И Август пошёл дальше, он вышагивал гордо и жалел, что нет при нём трости, он даже расстегнул куртку и упёр руки в бока. До чего ж забирает «Люсхольм» на свежем воздухе!
XXIII
Семена, посаженные Августом и Родериком, наконец-то взошли. И оказалось, что это такие крупные листья на мощном стебле, покрывшие зелёным ковром всю грядку, изысканный травяной покров, волшебный и на удивление многообещающий. Интересно, а что ж это такое?
Август каждый день приглядывал за плантацией, он отправлялся туда словно джентльмен, с тросточкой, дабы посмотреть на свои угодья, но, одержимый жаждой деятельности, вскоре отставлял тросточку и начинал холить и лелеять своих питомцев. Он то и дело что-то выдёргивал, пересаживал, некоторым растеньицам помогал тянуться в высоту, обрывая листья у самого корня. Очень точная и тонкая работа, никак не сравнить с прополкой репы, какое там!