Презрение Тимура к жизням тех, кого он увлек за собою, казалось ему сумасшествием, но он не мог не удивляться огромной вере завоевателя в свою миссию.
То, что он говорил о Европе, о падении воинского духа её армий свидетельствовало или о его самообмане, или о незнании правды. Но это могло быть также и хитростью, которая поможет ему привести в битву свои неисчислимые полчища с их начальниками вперед.
Но, как бы ни был плачевен предвидимый им исход этого неслыханного предприятия, этого штурма Европы Азией — положение Европы, привыкшей уже к долголетнему миру и, со времени последней всемирной войны, занятой лишь извлечением возможных и разумных экономических выгод из своих колоний — было от этого не легче.
Предвиделось огромное истребление людей, так как Тимура и азиатов одушевлял дикий фанатизм. Завоеватель не только увлекал за собою дикие толпы, но и умел их еще настроить соответственным образом, делая из них усилием своей гениальной воли орудия беспощадно страшной войны. Он обладал тем же вооружением, что и европейцы, железная дорога расстилалась позади него, обеспечивая снабжение провиантом по крайней мере отборных частей его армии, и голод, самый сильный враг крупных передвижений — не сумеет остановить непобедимого шествия азиатских полчищ.
И Меранд весь отдался мысли о бегстве, возможность которого мучила его с тем большей силой, чем казалось ему более близкой и осуществимой.
Его тело оцепенело, но ум напряженно работал. Лихорадочное возбуждение овладело им.
Шум в зале совета затих, и медленно проходившие минуты молчания казались ему самыми долгими и самыми трудными часами за все время его узничества. Несколько раз ему начинало мерещиться, что портьера раздвигается, и чьи-то грубые руки его схватывают.
Вдруг легкий свет проник в его тайник. Занавес приподнялся и чей-то голос окликнул:
— Меранд!
Ни один звук не вылетел из его стиснутого горла, онемевшие члены свинцом тянули его к земле.
Взволнованный колос повторил:
— Меранд!
— Я здесь! — наконец, с трудом ответил он.
Он тяжело поднялся.
— Пойдемте!
— Это вы, Надя?
— Да, поспешите!
Силы вернулись к Меранду. Его рука схватила руку Нади, он притянул к себе молодую женщину, прижал ее к себе в неудержимом порыве и прошептал:
— Благодарю!
Надя отшатнулась и поспешно потащила его за собой по прежней дороге.
На горизонте уже занималась бледная заря, но Самарканд еще тонул в ночном тумане.
В то время, когда Меранд и Надя уже собирались выйти из потайного хода, ведущего в коридор — легкий шум заставил их скользнуть обратно и захлопнуть за собой дверь.
Послышались шаги, которые затем стихли.
Надя осторожно приоткрыла дверь. Коридор был пуст. Торопливо почти добежали они до комнаты Меранда.
Очутившись там, они переглянулись. Оба они были смертельно бледны.
— Благодарю! — сказал он еще раз. — Будьте же готовы завтра следовать за нами!
— Увы! Как же я могу узнать в точности час бегства! Я могу выходить ночью, но вы не сумеете меня уведомить. Оставьте меня на милость Божью! А вы — ступайте, спасайтесь и спасите Европу!
— Нет, вы отправитесь вместе с нами! — твердо заявил Меранд. — Вы придете сюда к десяти часам. Тимур, ведь, уедет!
— А Капиадже?
Меранд мгновенье колебался и сейчас же решительно воскликнул:
— Приводите и ее. Она убежит с нами!
К Наде подошла служанка и дернула ее за рукав.
— Мне надо идти… Итак, до завтра… До свиданья!
И в том же порыве, который побудил Меранда поцелуем выразить ей то, что он по-прежнему считал ее другом и не сомневался в ней больше— она схватила обе руки молодого офицера и поднесла их к губам, затем стремительно убежала.
VIII. Галлюцинации Боттерманса
Шаги, которые Надя и Меранд слышали в коридоре, и которые задержали их за дверью потайного хода — принадлежали Боттермансу.
Боттерманс совершенно ничего не знал о новых надеждах, которые, благодаря открытию существования аэронефов, зародились в сердцах Меранда и доктора. Он даже не знал, что Меранд а призывал к себе Тимур. Но нечто вроде предчувствия вдруг почему-то зародилось в его душе. Он уловил взгляды, которыми обменивались Меранд и доктор, и почувствовал, что они что-то скрывают от них и обдумывают новые сведения, известные только им одним, а так как образ Нади преследовал его непрерывно, то он и ассоциировал этот образ с тайной, существование которой угадывал.
Едва только он улегся в постель, как с ним начались обычные кошмары. Взволнованный сновидением, которое разбудило его, он вдруг услыхал как бы звуки отдаленных голосов, стук дверей, глухие удары. Но глаза его вскоре смежились снова под тяжестью нездоровой дремоты, и он снова забылся.