Подъехав к клябинскому дому, Галдин прямо прошел на другую его сторону, к террасе. На террасе его, как и впервые, встретил сенбернар. Григорий Петрович сел и начал оглаживать добродушное животное. Он чесал его за ухом и говорил:
— Где же твоя хозяйка? Я, должно быть, приехал слишком рано, не правда ли?
— Нет, напротив, как раз во время,— услышал он за своей спиной.
Григорий Петрович вскочил и оглянулся.
Анастасия Юрьевна быстро шла к нему. Лицо ее было взволнованно.
— Нет, вы очень кстати, я страшно вам благодарна, что вы приехали. У нас сегодня будут гости, но я хотела поговорить с вами à part [11]. Я должна извиниться перед вами за навязчивость… Да, да, именно извиниться, но, быть может, это вам покажется смешно, мы ведь знакомы с вами так недавно… что было когда-то, вспоминать уже нельзя! Так вот, я хотела у вас попросить… даже не попросить, а… нет, я слишком волнуюсь… сойдемте в сад, там будет удобнее разговаривать… Дайте мне вашу руку, я не могу идти одна…
Он пошел рядом с нею, снова подчиняясь ее волнению. Даже продолжал держать фуражку в руке, забыв надеть ее на голову, хотя солнце еще палило зноем. Воздух был совсем неподвижен, как перед грозою. Деревья не шевелили увядшей листвы. Цветы наполняли весь сад пьяным своим запахом.
Григорий Петрович и Анастасия Юрьевна прошли по желтой дорожке, окаймленной стриженой оградой алых роз, до самого обрыва. Здесь стояла скамейка, как раз против террасы. В обе стороны от нее тянулись липовые аллеи, уходящие в парк. Прямо под ней рос молодой фруктовый сад, далее за оградой проходила проезжая дорога к припаромку. Там суетились люди и скрипел канат. Через реку лепились Черчичи со своим костелом и церковью по двум концам.
Анастасия Юрьевна села на эту скамейку. Галдин сел рядом с нею, готовый слушать.
— Так я и говорю,— чуть спокойнее начала она,— что как это ни странно, но единственно к вам я и могу обратиться… Вы понимаете… мой муж… ну, одним словом, у него живут эти твари… конечно, вы уже знаете об этом, это знают все и мне нечего скрывать. Не подумайте, что у меня нет стыда, но в деревне, где не с кем говорить, бываешь рада всякому свежему порядочному человеку… Вы должны понять… И вот мой брат, вы его уже видели, он полюбил одну из них и хочет жениться! Вы подумайте! Какой ужас! Я совсем не против простых, быть может, для него было бы счастье жениться на крестьянке, но не на такой… Боже мой, какая здесь гадость, если бы вы только знали!
Анастасия Юрьевна закрыла глаза и прижала руки к груди. Григорий Петрович сидел пораженный, придавленный. «И ей приходится говорить об этом!» — думал он, глядя на ее похудевшее лицо.
— Какая гадость,— повторяла она с трудом, почти с отвращением произнося эти слова.— Он уже выдал замуж одну за своего лакея, а теперь хочет сделать то же самое с моим братом. Вы ведь видели брата, вы видели, какой он жалкий? Его можно заставить сделать все, что захочешь.
— Но почему вы думаете, что во всем этом принимал участие ваш муж? — решился, наконец, заметить Галдин.
— Ах, вы еще спрашиваете, почему? Да потому, что нет такой пакости, такой низости, которой бы он не сделал. Вы так же, как и все, обольщены его внешним благородством. Мне ли не знать, почему? Да потому, что я сама слышала, как он, смеясь,— он ведь всегда смеется,— советовал брату жениться на ней… Он и ей внушил эту мысль, он заставлял ее быть ласковее с братом… Почему?.. Да потому, что она должна быть скоро матерью… Слышите, матерью ребенка моего мужа…
Анастасия Юрьевна медленно произнесла эти последние слова, точно сама хотела убедиться в истинном их смысле и смотрела на Григория Петровича растерянным, блуждающим взором.
— Так вы мне поможете? — спросила она совсем тихо.
— Охотно, конечно, но…— начал было тот.
— Нет, нет, скажите только «да»… только «да», и я буду спокойна,— опять возбуждаясь, перебила она его.