Выбрать главу

И он прижимал по очереди к моим щекам свои седые, теплые и немного влажные кавалерийские усы.

— Ты, — ответил я, — очень добр. Но я не думаю, что мы можем сюда переселиться, мы уже все проживаем в монастыре.

— Смешно! — воскликнул он. — Молодые люди, а квартируете в монастыре! Может быть, еще и в кельях!.. Нет, вы переезжаете к нам — и немедленно!

— Да нет, — сказал я, — это не получится. Отряд расквартирован рядом с нами, и мы ведь не можем из-за близости неприятеля…

— Ах! — воскликнул он. — Близость неприятеля! Совсем не понимаю, что вам далась это близость неприятеля! Да нет никакого неприятеля! Весь город уже смеется, что вы везде выставили посты!

— Извини, — сказал я, — но известный венгерский оптимизм не должен тебя вводить в заблуждение, что ситуация… Совершенно исключено, чтобы мы…

— Ничего подобного! — воскликнул он. — Отговорки! Сплошные отговорки! Я тебя не слушаю, и ты будешь жить у нас! А твои товарищи, если они не захотят переселяться, по крайней мере, будут у нас столоваться. Николаус, — обратился он к своему сыну, — ты сейчас же пойдешь к господам и попросишь их прийти сюда. И заодно вели принести вещи Багге.

Так все и получилось. До прихода Землера и обоих лейтенантов меня представили множеству людей: Маршаловским, Црини, Ракоши, Тюрхаймам, Рабаттам, Лангенмантелям, Халлевейлям и многим другим. Я поболтал с ними, потом мы с Шарлоттой перешли в соседнюю комнату и потанцевали.

Как, думал я во время танца, возможно все это? Вчера вечером мы миновали наши окопы и считали: ну, теперь нам придется целыми днями только и видеть, что снег и затхлые крестьянские дома; после этого мы несколько часов вообще никого не видели, кроме трех повешенных, затем мы переночевали в деревне, где у меня постоянно было чувство, что смерть стоит перед домом, после этого у нас был тяжелый бой, и мне не верилось, что уцелеет хотя бы один из пяти, потом мы опять никого не видели, затем мы прибыли в город, весь забитый людьми, и у всех на уме одни увеселения, о русских вообще нет речи, каждый смеется, если заговоришь о русских, комнаты полны людей, и они беседуют друг с другом, а я танцую с особой, и она очень красива, по крайней мере, самая привлекательная из когда-либо виденных мною, она меня уже поцеловала, причем в самом начале… как это все понимать? Я должен был себе признаться, что ситуация меня просто ошарашивала, я ее не понимал и чувствовал себя сбитым с толку, прежде всего из-за близости Шарлотты; она танцевала на удивление хорошо, ее левая рука охватывала меня с легкой, невероятно гибкой, довольно энергичной силой, ее глаза излучали морскую синь, и ее губы были так близко, что мне приходилось делать над собой усилие, чтобы сохранить независимую осанку. Мы танцевали вальс, и я не могу сказать, как долго это продолжалось, во всяком случае, очень долго, потому что, когда вальс кончился, мы обнаружили, что мы — единственная танцующая пара посреди комнаты; все нам зааплодировали, и Землер, Мальтиц и Гамильтон уже стояли здесь и смотрели на нас.

Я удивился, что Землер пришел с обоими другими господами, и хотел уже его спросить, не считает ли он необходимым кого-либо из нас отправить выполнять служебные обязанности, но потом передумал. Я просто устал обращать его внимание на его же собственные постоянные упущения.

— О чем, — спросила Шарлотта, когда мы возвращались на наши места, — о чем вы, собственно, думали, когда мы танцевали?

— Я, — ответил я, — смотрел в ваши глаза. Они казались мне морями, ваши глаза, и по ним плыли золотые галеры.

Вскоре после этого нас пригласили к столу.

Ужин накрыли в соседнем зале; всего за двумя столами могли сидеть сорок или пятьдесят человек. Трапеза была изобильной и очень веселой, она длилась довольно долго, и я спросил себя: всегда ли здесь такое бывает? Если да, то Сцент-Кирали должны были истратить на банкет уже целое состояние.