Только сейчас он вспомнил Альбертину, но с таким чувством, словно предстояло ее завоевать, словно он не мог и не смел назвать ее своею, пока не свяжет ее в одну цепь со всеми героинями сегодняшней ночи: с «избавительницей», с Пьереттой, с Марианной и проституточкой из переулка.
А не мешало бы разыскать нахала-студента, который задел его на улице, и вызвать на шпаги, а еще лучше — на пистолеты!.. Стоит ли церемониться с чужой жизнью, когда своя обесценена? Неужто он всегда должен будет рисковать жизнью во имя долга и профессионального самоотвержения и ни разу не поставит ее на карту во имя настроения, страсти или чтоб попросту померяться с судьбой?
Снова пришло ему в голову, что он, возможно, уже носит в себе зародыш смертельной болезни.
«Разве не будет верхом нелепости, если я умру оттого, что дифтеритный ребенок кашлянул мне в лицо? Нет ли у меня жара? Хорошо бы сейчас очнуться в постели, так чтобы все пережитое оказалось горячечным бредом…»
Фридолин широко раскрыл глаза, провел рукой по лбу и по щеке, пощупал пульс: чуть-чуть ускоренный… Все в порядке. Он в полном сознании.
Он пошел по направлению к городу. Его обогнали две громыхающие рыночные фуры; встречались рабочие: для них уже начинался день. В кафе за столиком, под непотушенным газовым рожком, сидел толстый человек, с шарфом, обмотанным вокруг шеи, и, подперев лицо руками, спал. Дома стояли еще во мраке, но отдельные окна светились. Фридолин ощущал, как постепенно просыпается город. Ему казалось, он видит людей, как они ворочаются на своих кроватях и готовятся к скудному, ущемленному дню. И ему предстоял такой же день — убогий и хмурый. И сердце его забилось от радостного сознания, что через несколько часов он в белом полотняном халате будет обходить кровати больных.
На углу стоял экипаж; кучер спал на козлах. Фридолин разбудил его, сказал адрес и поехал домой.
Было четыре часа утра, когда он поднялся к себе в квартиру. Прежде всего он пришел в свой докторский кабинет и предусмотрительно запер маскарадный костюм в шкаф; затем, не желая будить Альбертину, снял платье и обувь, раньше чем войти в спальню. Осторожно зажег матовую лампочку на ночном столике.
Альбертина лежала спокойно, но рот ее был полуоткрыт, и в углах губ залегло болезненное выражение: это было чужое, незнакомое Фридолину лицо. Он нагнулся к ней, и тотчас же, словно от прикосновения, лоб наморщился, лицо странно исказилось. Внезапно, еще во сне, она так неестественно засмеялась, что Фридолин вздрогнул. Он невольно окликнул ее по имени, но вместо ответа она рассмеялась вновь чужим и жутким смехом. Еще раз, уже громче, окликнул ее Фридолин.
Медленно, с усилием, она раскрыла глаза и посмотрела на него в упор, словно не узнавая.
— Альбертина! — крикнул он в третий раз.
Только теперь она очнулась…
Сопротивление, страх и даже негодование блеснули в ее глазах. В бессмысленном отчаянии она вскинула руки, и рот ее оставался открытым.
— Что с тобой? — спросил Фридолин, затаив дыхание, и, так как она на него глядела с тем же стеклянным выражением ужаса, успокоительно прибавил:
— Это я, Альбертина…
Она шумно вздохнула, болезненно улыбнулась, уронила руки на одеяло и спросила как бы издалека:
— Уже утро?
— Скоро, — ответил Фридолин. — Уже пятый час. Я только что вернулся домой.
Она молчала.
— Советник скончался, — продолжал он. — Я застал его уже в агонии и, разумеется, не мог оставить сразу домашних.
Альбертина кивнула, но, казалось, не поняла или недослышала; она смотрела на мужа невидящим взглядом, и вдруг у него мелькнула нелепая догадка, что ей известно, где и как он провел эту ночь.
Он наклонился над ней и коснулся ее лба. Она слегка содрогнулась.
— Что с тобой? — спросил он вторично.
Она только медленно покачала головой. Он погладил ее волосы:
— Что с тобой, Альбертина?
— Я видела сон, — сказала она глухо.
— Что же ты видела? — кротко спросил он.
— Ах, многое… Я уже не помню!
— Все-таки вспомни!
— Трудно… Это было так сумбурно, и я устала… И ты, наверное, тоже устал?
— Ничуть, Альбертина, вряд ли я уже засну. Ты ведь знаешь… эти поздние возвращения… Лучше всего не ложиться вовсе и сразу засесть за работу…
— Неужели ты не расскажешь мне сна, Альбертина? — опять взмолился Фридолин.
Она немного принужденно улыбнулась:
— Все-таки ты бы прилег немного!