— Мне показалось, у тебя такое вообще впервые, — негромко сказал Крис позже, когда мы раскурили сигарету на двоих. — А ведь ты просто создана для этого, принцесса. Жалко — такое добро пропадает.
Прячу лицо в волосах, но он откидывает их назад.
И добавляет:
— Я буду любить тебя еще. Но потом. А сейчас мне надо идти. Дела.
Я почувствовала приступ паники, но он сказал, что позвонит. Спустя несколько минут я уже крепко спала: так крепко, словно меня треснули крышкой от мусорного бака.
Улыбаясь, смотрю на часы — 9:20. Чувство вины перед Солом на мгновение сдавливает все внутренности, но неутолимое вожделение тут же берет верх. Никогда прежде я не испытывала такого влечения. Одного секса мне теперь уже мало: мне хочется слиться с Крисом, раствориться в нем. И маленькая, подленькая частичка моего «я» начинает торжествовать: «А у тебя, Барбара, такого больше не будет, все, ты застряла, — один и тот же парень, одни и те же радости, — а вот я свободна»… Постойте-ка: 9:20? Вот дерьмо! Ракетой взвиваюсь с постели, несусь к шкафу, вываливаю одежду, я опаздываю на работу, я еще ни разу не опаздывала, никогда, не должна, успею, Крис, Крис, Крис, что ж ты со мной сделал, галопом несусь к метро. Неужели я так сильно изменилась? Ужасное чувство, будто все смотрят только на меня. Выныриваю из метро и влетаю в офис ровно в 10:15, задыхаясь, словно Падди после утомительного марафона от миски с едой до дивана. В конторе — пустота.
В моей голосовой почте — сообщение от Мэтта: его не будет весь день — сплошные совещания; зато наш главный согласовал поездку «Телеграф» в Верону (за наши денежки), так что: «Вперед, буревестники!» Улыбаюсь во весь рот. Отсутствие Мэтта на рабочем месте безусловно свидетельствует о возрождении моей репутации. Сочиняю елейно-приторное письмо в пресс-офис Государственного управления Италии по туризму, где вкратце излагаю наши планы. Кроме того, расходую непомерно большое количество рабочего времени, мечтательно вздыхая по Крису. Вообще не хочу сегодня пользоваться телефоном в служебных целях: ведь он может позвонить в любую минуту.
Размышляю, как лучше сформулировать: «изумительно» или «грандиозно» (все-таки подхалимаж — наука тонкая), когда дверь вдруг со скрипом приоткрывается, и появляется бледное детское личико с черными косичками и обидчиво надутыми губками.
— Мелиссандра, — восклицаю я, вся внимание. — Как ты?
Мел проскальзывает внутрь. Ее хрупкие, с позволения сказать, формы укутаны в леггинсы с трико, толстый джемпер и еще во что-то загадочно запахивающееся, — то ли в юбку, то ли в шаль.
— Так шебе, — отвечает она, пристально глядя на меня сквозь опущенные ресницы.
— О боже! — говорю я. — Что случилось? Я могу как-то помочь?
Мел сдвигает брови:
— Вожможно.
Ободряюще улыбаюсь. Мел, может, и выглядит как Пеппи Длинный чулок, но вообще-то ей уже двадцать девять. Она хорошая танцовщица, но все же, скажем, не так хороша, как она о себе думает. После просмотра ее в роли Клары в «Щелкунчике» вердикт Мэтта был таков: «На мой взгляд — ледышка», — и критики с ним согласились. «Мелиссандра Притчард, — писали они, — технически совершенна, но ей недостает страстности: она — Гвинет Пелтроу от балета». Мнение компании также единодушно: она не привносит в роль ничего от себя самой. (Что еще раз подтвердилось, когда наша балетмейстер буквально умоляла Мел «интерпретировать» один из пируэтов, на что получила резкое: «Я вам не хореограф, а балерина!») Но она красивая. И с виду такая хрупкая, словно отлитая из стекла.
— Может, водички? — спрашиваю я очень мягко.
— Нет, шпашибо, — приятно шепелявит Мел, низко склоняясь над моим столом и одновременно поднимая ногу все выше и выше — до тех пор, пока та не принимает вертикальное положение. — Ты что, поранила лицо? — добавляет она.
— Какое яйцо? — фыркаю я. — А-а, лицо, — пожалуйста, думаю я, пожалуйста, не старайся ничего скрыть! Мешки под глазами, должно быть, гораздо заметнее, чем я думала. — Мм, нет, просто я еще не успела подкраситься.
Мел бросает в мою сторону странный взгляд. И говорит:
— Могу одолжить машкировочный карандаш.
Стараюсь не выдать обиду.
— Очень мило с твоей стороны. Не стоит. Лучше скажи, чем я могу помочь тебе.
Мел выпрямляет тонкую руку и осторожно тянет за поднятую ступню (которая в данный момент парит где-то у нее над головой). Этот невероятный маневр, похоже, не требует от нее никаких усилий. Уставившись на Мел, с сожалением думаю, что мне такое не под силу. Гибкость моего тела можно сравнить разве что с гибкостью высохшего сучка. Сегодня же пойду в спортзал.