— Я договорился с Хуаном, — сказал Уильямс, — что вы поедете вслед за мной До Дос-Сантоса, и у вас больше не будет неприятностей на пикетах. Мне наконец-то выдали номера армейской контрразведки, и теперь я могу ездить беспрепятственно.
У пего был глубокий, хорошо поставленный бас.
— Ну что, едем?
Небрежным жестом он отпустил офицера и направился к своему джипу, который стоял на дороге между двумя колоннами машин.
Они мчались со скоростью семьдесят миль в час вслед за шлейфом красноватой пыли, тянувшимся из-под колес джипа, лишь притормаживая на пикетах, а солдаты отдавали им честь и приветственно махали рукой.
— Грааль обещал офицеру запчасти для машины.
Он получает их из-за границы по особому контракту.
Надо отдать ему должное, он всегда готов прийти на помощь друзьям, — сказал Харгрейв и вновь виновато усмехнулся.
Хоуэл пробормотал что-то в ответ. Им овладела сильнейшая усталость. Кроме легкой боли в солнечном сплетении, он уже не чувствовал никаких последствий того, что произошло с ним на первом пикете. Но двадцатичасовое путешествие, которое он проделал верхом, на автобусе и на самолете, выехав вечером предыдущего дня из горной деревушки неподалеку от Планаса, давало о себе знать. Он задремал и проснулся лишь от толчка, когда Харгрейв резко затормозил машину.
— Дос-Сантос, — сказал Харгрейв.
Хоуэл увидел выкрашенные в яркие цвета хижины, сгрудившиеся на небольшом желтовато-красном плато.
Они миновали хижины по разбитой дороге, и огромный загородный дом в классическом стиле, достойный парижских предместий, величественно симметричный, с двойными наружными лестницами, предстал перед ними во всем великолепии. У фонтана возле лестницы стоял джип Уильямса.
— А вот и асьенда, — сказал Харгрейв. — Мы живем в домике справа.
Глава 3
Проснувшись, Хоуэл тотчас зажмурился, ослепленный яркими полосами света, которые падали на белую стену сквозь жалюзи. Откуда-то издалека доносились слабые звуки, напоминавшие крики и уханье животных, знакомые каждому, кто проезжал в империале мимо зоосада Ридженс-парк. Маленькая розовая ящерица появилась на стене и тут же метнулась прочь.
Он попытался припомнить, каким образом оказался здесь, на этой кровати. «Мы, как и местные жители, не пренебрегаем сиестой, — сказал Харгрейв. — В тропиках сиеста просто необходима. Не подкрепиться ли вам сэндвичем в ожидании обеда?» Хоуэл отказался. «Я перекусил в самолете». Когда он ложился, было пять вечера, а сейчас часы, которые он взял с тумбочки, показывали четверть восьмого. Он отложил часы; раздался стук в дверь, и в комнату вошел Харгрейв.
— Доброе утро. Выспались за ночь?
— Да, спасибо. Так сейчас уже утро? О боже!
— Видно, крепко спали, я уже стучался, но вы только похрапывали в ответ. Как себя чувствуете после вчерашнего?
— Все в порядке.
Хоуэл незаметно нащупал рукой солнечное сплетение. Болезненность почти исчезла.
Они спустились по лестнице. Запах свежеструганных досок, ощущение временности этого жилья были хорошо знакомы Хоуэлу. Он задумался, а не сознательно ли люди, работавшие в заграничных секторах «Благотворения», создавали подобную обстановку: картины в рамках, так и не развешанные по стенам, нераспакованные вещи в шкафах — все, казалось, специально должно было напоминать о том, что рано или поздно они уедут отсюда.
— Вы говорили, что недавно вернулись из Индии.
Довольны поездкой? — спросил Харгрейв.
— Вам бы в Индии не понравилось. А мне она пришлась по душе. Там не случается ничего непредсказуемого. Какая бы ни складывалась ситуация, ее всегда можно спрогнозировать. Вы всегда знаете, какой оборот примут события.
— Здесь на это не надейтесь. Никогда не угадаешь, что принесет завтрашний день.
— Но вы привыкли к такой жизни?
— В конце концов да.
— Я, кажется, никогда к этому не смогу привыкнуть. Мне следовало стать фермером. Не ту работу я выбрал.
Он задумался над своими словами и понял, что шутка обернулась весьма серьезным выводом.
— Больше всего на свете мне хочется заняться чем-то одним и посвятить этому всю жизнь. Я хотел бы прожить всю жизнь в каком-то одном месте и там же умереть.
— Сколько вам лет, тридцать пять? — спросил Харгрейв.
— Тридцать четыре.
— Хороший возраст. У вас есть время. Мне уже пятьдесят пять. Если вы не смените работу еще лет десять, будет поздно. Сделаю вам необычное признание — я стал испытывать потребность в некоторой дозе напряженности и постоянной опасности, на которые так щедра эта часть света.