Таким образом, самое главное – в правильном понимании взаимосвязи биографии и творчества. Один из первых наших пушкинистов П.И. Бартенев вспоминал: «Князь П.А. Вяземский журил нас, что мы в каждом произведении Пушкина ищем черт автобиографических, тогда как многое писал Пушкин, вовсе забывая о себе лично»[77]. Через много лет в статье «Об автобиографичности Пушкина» В.В. Вересаев тоже призывал к осторожности: «Пользоваться его поэтическими признаниями для биографических целей можно только после тщательной их проверки имеющимися биографическими данными, а никак не в качестве самостоятельного биографического материала»[78].
Стереотип «Пушкин-африканец» прочно укоренился в представлениях о русском поэте, хотя и не укладывался в канонический образ деятеля «великого и всенародно признанного». С поразительной иронией отметил это наш современник Дмитрий Пригов в пародии «Звезда пленительная Русской поэзии». Вот как там описана сцена на балу: «Входит тут Пушкин, высокий, светловолосый, с изящными руками, оглядел все это космополитическое общество и говорит зычным голосом: «Господа, на нас движется Наполеон». Все смущенно посмотрели друг на друга, словно он какую глупость при иностранце сморозил. А племянник Геккерена, маленький, чернявенький, как обезьянка, с лицом не то негра, не то еврея, вдруг ловко подставил великому поэту ножку и ушмыгнул, как зверек, в толпу засмеявшихся великосветских бездельников»[79].
Современный таджикский писатель Тимур Зульфикаров в эссе-притче о Пушкине тоже увидел поэта на светском рауте, в Зимнем дворце. «Царь сказал: Пушкин поэт, когда ты входишь в залу – душно становится в зале. Ветер горячий приносишь ты что ли, поэт? Иль с тобой влетает, впадает твой сахарийский горячечный Ганнибал, прадед иль дед? Твое генеалогическое нерусское древо смутно колышется как пальма в кадке…»[80]
И вновь сошлемся на исследование Б.И. Бурсова: «В словах Пушкина о своей внешности, якобы безобразной, но как раз в силу этого не отдаляющей, а, напротив, приближающей к осуществлению всей своей человеческой природы, заключен тот общий смысл, что всякий человек вправе воплотить себя именно как определенное, единственное в своем роде духовное существо, вопреки всяким неблагоприятным обстоятельствам. Для этого необходим соответствующий темперамент… Но когда у нас пишут о темпераменте Пушкина, то дело чуть ли не сводят к его африканской наследственности. Разумеется, мы не можем сбрасывать со счетов и этого фактора. Однако сама по себе наследственность ничего здесь не объясняет. В данном же случае она имеет значение, поскольку Пушкин и ее сделал темой своей поэзии (курсив мой. – А.Б.). И в своей наследственности Пушкин усматривал элемент, входящий в формулу его гениальности»[81].
Ну вот, подумает читатель, старая песня: «Пушкин-арап, Пушкин-африканец», слыхали! Зачем все это? Верните нам нашего Пушкина! В самом деле, зачем? Неужели, говоря о Пушкине, нельзя обойтись без «путешествия» в далекую Африку?
Оказывается, нельзя. Не только потому, что сам Пушкин придавал своей «африканской» родословной огромное значение. Но и потому, что африканские мотивы вошли в творчество поэта на всех стадиях – от лицейских стихов до зрелой прозы.
Сегодня нет опасности «недооценки» Пушкина. Остались в прошлом вульгарно-социологические подходы к его творчеству. Попытки выяснить значение «африканских» моментов в психологии личности поэта были многократно зашиканы и освистаны[82]. Думается, настало время с использованием всех знаний, накопленных пушкинистикой, спокойно и беспристрастно разобраться в этом вопросе. В чем и поможет нам роман о царском арапе.
«Под небом Африки моей»
Исторический роман о царском арапе по многим аспектам относится к большой и сложной теме, которую коротко можно назвать так: Пушкин и Африка. Вопрос об ориенталистских интересах поэта привлекает в последние годы все более пристальное внимание исследователей[83].
79
82
Вот один пример: стихотворение Олега Кочеткова «Признание», где автор обрушивается на «очернителей», осмеливающихся утверждать:
83
См., например: