Выбрать главу

Стэнли перехватила горло жалость. А потом он испугался. Стоит Ловцу или еще кому-нибудь сломаться, открыться — и его чувства хлынут на поселок, покатятся волной от человека к человеку, вдвое, впятеро усиливая горе остальных. Милрон легко могут делиться радостью, нежностью, счастьем — но в горе им приходится закрываться, не давать выхода чувствам, они вынуждены щадить друг друга. У них хватит сил пережить несчастье поодиночке, запершись в своих непроницаемых домах, но против общего шквала им не выстоять.

— Иди! — Стэнли тряхнул пилота. — К машине, быстро. Дау, я останусь тут — а ты беги к машине. Быстрей! — Он толкнул лайамца в спину.

Оглушенный, не успевший до конца осознать катастрофу Дау подчинился, двинулся вдоль ограды. Ловец стоял, прижимая к груди кошку, а она исходила мурлыканьем, терлась о его лицо.

— Открой ворота, — сказал ему Стэнли.

— Уходи, — прошептал Таи.

— Не пойду. — Землянин глубоко вздохнул и стянул с уха молчунок.

Казалось, на него надвинулось плотное черное облако. Оно дрожало, как натянутая резина, и грозило порваться, пролиться потоком боли и ужаса.

— Уходи, — снова прошептал Ловец.

Черное облако колыхнулось; еще миг — и в разрыв хлынет лава боли, сжигающая все и всех, затопит мир, усиливаясь от милроя к милрою, и мир взорвется, и в нем останется только безумие или смерть.

У Стэнли внутри будто дунул короткий ветер, и он поставил заслон страшному облаку, потеснил его ледяной стеной, заморозил собственным спокойствием, заставил сжаться, упрочивая стенки. Он давил на черноту, как на съеживающийся воздушный шар, который уступал его натиску, делался все меньше и плотнее, пока не сжался в клубок, с которым уже ничего нельзя было поделать — ни раздавить, ни отбросить прочь. Непобежденная чернота сопротивлялась, выпрыгивала из-под пресса, точно скользкий мяч, в ней еще жила несломленная сила. Преодолевая сопротивление, Стэнли давил и давил, пока вдруг не рухнул в новую бездонную мглу, где уже ничего не было, и эту пустоту он смог заполнить уверенным, несокрушимым спокойствием. Оно тушило тоску, гасило любовь, давило ярость, унимало страдание; и когда Стэнли, задыхаясь, вынырнул из застывшей, замороженной тьмы чужого сознания, Ловец стоял по ту сторону ограды, выпрямившись и настороженно озираясь.

У энергостанции по-прежнему пылал костер, возле него собрались уже шесть или семь человек.

— Я раздам молчунки, — сказал Таи и спустил на землю кошку. — Ах, чтоб им! Огонь развели под самой стеной… — Он бросился бежать к станции.

Стэнли привалился к сырым от ночной росы жердям. Он чувствовал себя опустошенным, выжатым до последней капли. Быть может, потом удастся помочь еще кому-нибудь, но сейчас он выложился весь…

* * *

Лоцман пропустил следующую главу: пусть горе останется неподсмотренным, страницы — нечитаными. Бедолаги. Врагу такого не пожелаешь…

* * *

В дом Каэно набился весь поселок. Притащили дарханские шкуры, постелили на полу и расселись — осунувшиеся, измученные, но снова деятельные, как прежде, готовые к выполнению приказов. Не было только Шеви с сыном, да Ловец со своим помощником куда-то укатил еще с утра. Стэнли впервые за последние дни пел свои песни с молчунком — Таи советовал не рисковать. Стояла глубокая ночь, однако лайамцы и с молчунком готовы были слушать Стэнли до утра.

Открылась дверь, и землянин оборвал песню: вошли Ловец и Лайо. У помощника Таи в нервной усмешке кривились губы, у Ловца на щеках, казалось, лежали несмываемые черные натеки.

— Мы вам новости привезли, — объявил Лайо.

Таи охватил цепким взглядом присутствующих, дважды поглядел на Кис и землян. Удостоверился, что с ними всё в порядке.

— Присаживайтесь. — Каэно поднялся с краешка шкуры. Его рассеченный лоб подживал, но вид у хозяина дома всё еще был жутковатый.

Таи уселся у двери на корточки, Лайо остался на ногах.

— Новости такие, что прямо не знаю, как и сказать, — начал он.

— Наверно, все слышали: когда мы разгромили поселение дарханцев у Плачущих Холмов, они осели у Горячего Ручья, — продолжил Ловец. — Мы с Лайо ездили их навестить.

Все оживились.

— Как там наши дарханочки? Скучают, поди?

Лайо рассмеялся коротким, стонущим смехом:

— Тю-тю ваши дарханочки! Сообразили наконец, что «мал Лайам Дархан» у них не выйдет. Снялись с места и ушли. Все до одной. Ловите их теперь в лесах, если сумеете.

Несколько мгновений стояла тишина, а затем грянул долгий, надрывный хохот. После катастрофы на Лайаме все прочие неприятности вызывали только смех.

В дверь заглянул озабоченный Ники, тронул Ловца за плечо:

— Таи-Вэй, отец просит, чтоб вы к нему зашли. — Таи ушел, а Ники проскользнул мимо Лайо в дом, протиснулся к Милтону.

— Отец сказал, что повезет тебя со Стэнли на Землю, — тихо сказал он под несмолкающий хохот. — Пойдем послушаем.

Милтон глянул на брата. Пусть остается здесь и поет — никто не будет бродить по поселку. Он выбрался вслед за Ники из дома, пробежал по тропке к дороге.

В небе, заглушаемый светом фонарей, висел мираж: фиолетово-зеленые горы с пылающими на закатном солнце снежными шапками. У подножия одной из них прокатывалась полоса синеватого света, словно кто-то водил громадным прожектором.

— Послушаем из моей комнаты, — шепотом сказал Ники, сворачивая к своему дому. — Но тихо-тихо — у Таи-Вэй такой слух, что… — Он осекся.

Из-за дома вынырнула серая тень, и невысокая круглоглазая дарханка бросилась к Ники. Он замер, словно пригвожденный к месту, бросил отчаянный взгляд на землянина, оттолкнул дарханку.

— Иди отсюда!

— Жена, — пискнула она, схватив его за руки. — Жена, жена. — Дарханка потянула Ники за собой, отступая в просвеченные фонарями кусты. — Ловец вези жена. Ники жена.

— Таи привез ее с собой? — подивился Милтон. Как быстро всё меняется.

— Уходи, ну пожалуйста, — просил Ники. — Тебя увидят!

— Дархан уходи. Ники жена не уходи. Ники жена люби Ники.

— Уведи ее из поселка; за оградой потолкуете, — посоветовал Милтон.

Потащив за собой «жену», Ники пустился бежать к воротам. Землянин прокрался кругом дома Шеви и зашел с обратной стороны. Дверь в комнату Ники была закрыта, чернела полоса погашенного окна.

Милтон нажал на дверь ладонью. Ее уже починили, однако автоматика не работала, и дверь свободно отъехала вбок. Милтон шагнул в темноту, навстречу раздавшемуся за стеной звучному голосу Ловца:

— Этого не будет.

— Не торопись, — глуховато ответил начальник поселка. — Подумай.

— Нам нечего делать на Земле.

— Ошибаешься. Мы можем там жить. — Шеви сделал долгую паузу и продолжил: — Насколько я понимаю, земляне ждут не дождутся каких-нибудь инопланетчиков и примут нас с великой радостью. И женщины с восторгом станут нам женами. Их много, и они разные. Каждый сможет выбрать себе любую по вкусу… и забыть свое горе.

— Забыть наших погибших дочерей?

— Детей у нас не родится; ну и что? Нам будет подчиняться целая планета. Мы поведем себя с осторожностью, чтобы землянам не пришло в голову применять свой сильный удар, — и легко поставим их себе на службу.

— Шеви, ты не понимаешь главного. Наши деды бежали с Шейвиера, спасая свою честь и достоинство. Что же теперь — нам это забыть и самим повелевать слабыми милроями?

— Безусловно.

— Это означает предать всё, что у нас было…

— Таи-Вэй, мне стыдно слышать от тебя такую чушь. Предать — не предать… Какое это имеет значение? Надо жить, вот и всё.

— Мы явимся на Землю, подчиним себе пару самых сильных правительств, пять сотен женщин — а дальше? Будем жить-поживать, упиваясь чужой памятью и чувствами?

— Ты верно уловил мою мысль.

— Мы станем последними подонками.

— А как ты представляешь жизнь здесь? Лайама нет, работать не для чего, с дарханками нам не жить. Ты знаешь наших парней — они сидеть сложа руки не могут, скоро такая кутерьма начнется… Сперва набросятся на Кис, затем начнут потрошить память землян. И можешь быть уверен: ни ты их не защитишь, ни я, никто другой.