Проходили тысячелетия, и потомки Высокой рассеивались все дальше — вдоль рек и долин, за горами и лесами, осваивая новые далекие территории. Они учились строить укрытия и жить в пещерах, создавали слова и другие способы общения, изобретали новые инструменты, оружие и способы охоты. По мере развития речи совершенствовался и общественный строй, развивалась охота. Из добычи люди превратились в хищников. Они стали размышлять, у них стали возникать вопросы, на которые нужно было искать ответы. Так появились представления о духах, табу, понятие о добре и зле, привидения и зародилась магия.
Достигнув Нила, потомки Высокой разделились: кто-то остался, а кто-то пошел дальше, и синий камень последовал на покрытый ледниками север. Потомки Высокой встретились с людьми, населявшими эти места, — это оказалась другая раса, происходившая от других предков и поэтому немного отличавшаяся внешне: они были немного плотнее, крепче, и у них было больше волос. Борьба за территорию была неизбежна, и волшебный камень-вода попал в руки чужого рода, поклонявшегося волкам. Некая целительница из Волчьего Клана всмотрелась в кристалл, разглядела в нем волшебную силу и вложила его в чрево каменной статуэтки.
Так камень-вода стал олицетворять беременность и могущество женщины.
Книга вторая
Ближний Восток
Тридцать пять тысяч лет назад
Они никогда прежде не видели туман.
Перепуганные женщины, находившиеся в такой дали от дома, безнадежно потерявшиеся, решили, что эта белая мгла — злой дух, прокравшийся на своих невидимых ногах в лес, чтобы отрезать беглецов от мира, забрав их в свое безмолвное царство. К полудню мгла рассеивалась настолько, что женщины едва могли различать то, что их окружает, а когда в небе загорались звезды, она тихонько возвращалась и вновь обволакивала их, оставаясь с ними один на один.
Однако туман был не самым страшным в этой неизведанной земле, по которой вот уже несколько недель бродило племя Лалиари. Здесь повсюду таились привидения — невидимые, безымянные и пугающие. Поэтому люди держались вместе, пробираясь сквозь этот враждебный мир, дрожа от холода в окутывающей их мгле, так как на них ничего не было, кроме сплетенных из травы юбок — одежды, подходящей для теплой речной долины, в которой они когда-то обитали, но совершенно неуместной в этих новых землях, куда их вынудили бежать.
— Мы умерли? — шептала Кика, прижимая к груди своего спящего младенца. — Мы погибли в сердитом море вместе с нашими мужчинами и стали духами? — Ее смущало то, что они ничего не видят в густом тумане, голоса звучат как-то зловеще, а звук шагов их босых ног почти не слышен — как будто они блуждали в царстве мертвых. Кика подумала, что они, наверное, походили на привидения, — осторожно пробирающиеся сквозь густую белую мглу женщины с обнаженной грудью, с длинными, до пояса, волосами, увешанные ракушками и костяными украшениями, с покрытыми звериными шкурами плечами, сжимающие в руках каменные дротики. «Но их лица не похожи на лица привидений», — думала Кика. Эти широко раскрытые от страха и растерянности глаза — конечно же, глаза людей.
— Мы умерли? — повторяла она шепотом.
Но ее двоюродная сестра Лалиари не отвечала Кике: горе переполнило ее настолько, что она не могла говорить. Потому что страшнее тумана и холодных невидимых привидений было то, что они потеряли своих мужчин.
Темноволосая голова Дорона, исчезающая в яростных волнах.
Она попыталась вспомнить своего любимого Дорона таким, каким он был до случившейся трагедии, — молодым, безбородым, стройным храбрым охотником, который любил мирно сидеть у ночного костра и резать слоновую кость. Дорон был веселым, любил рассказывать всякие истории и терпеливо относился к детям, что было довольно большой редкостью. В отличие от других мужчин клана, не выносивших детей, Дорон не возражал, когда они забирались к нему на колени, ему это даже нравилось и вызывало у него смех (правда, он краснел от смущения, если его заставали за этим занятием). Однако чаще всего Лалиари вспоминала, как по ночам Дорон сжимал ее в объятьях, а потом засыпал, обнимая ее, и она чувствовала на своей шее его тихое дыхание.