Вот на ней оказался лифчик, потом один чулок, другой, пояс с подвязками; подвязки соединились с чулками, натянув их до отказа и обрисовав длинные стройные ноги с высоким благородным подъемом и сильными икрами; ступни всовываются в черные лакированные туфли. Затем девушка продела руки в кружевные рукава тончайшей, просвечивающей кофточки.
— Штанишки! — крикнула одна из добровольных камеристок. — Мицци, что ты там копаешься?
Из смежной двери высунулось покрасневшее от раздражения лицо рыжеволосой Мицци.
— Чего орете?.. Дырка на самой попке. Пьяный дурак Мориц уронил пепел. Сейчас зашью.
— Неужели других нет? — подал жалобный голос «манекен».
— А у тебя есть?.. Чем мы лучше?.. У одной Мицци приличные десу и те прожгли.
— При наших заработках — хоть бы фасад содержать в порядке! — сказала маленькая травестюшка.
Наконец Мицци залатала дырку.
Одна нога, другая нога, через голову накидывается юбка, теперь жакет, шляпка. Чего-то не хватало… Добрая ворчливая Мицци принесла сумочку на длинном ремешке.
— Только не крути ее вокруг пальца, — предупредила Мицци, — это неприлично.
Полностью экипированная красавица подошла к зеркальной дверце шкафа и отразилась там во всем своем великолепии. Это уже знакомая нам посетительница кафе «Захер», чей кофе с королевской щедростью оплатил потрясенный ее красотой Кальман.
— Только смотри, Вера, к трем часам ты должна вернуться. Иначе мне не в чем будет выйти, — сказала одна из девушек.
— Не забудь где-нибудь сумочку, — предупредила Мицци.
— И штаны тоже, — злобно сказала женщина с прилипшей к губе папироской.
— Не суди по себе, Грета! — огрызнулась Вера.
— Не залей юбку, я в ней выступаю, — поступило очередное напоминание.
— Не бойтесь, девочки, все будет в полном порядке, — заверила подруг Вера, ловко орудуя пуховкой.
— Имей в виду: за чулки убью! — пригрозила травестюшка.
— У меня в два сорок массовка — не забудь…
— А у меня в три проба…
— Брось, — сказала курильщица, — на тебе некуда пробу ставить.
— Да успокойтесь, девочки, как вам не стыдно? — выщипывая брови, сказала Вера.
И хоть сильно беспокоились за свои жалкие вещички насельницы пансиона, они все равно рады за подругу, которой, похоже, наконец-то засветило солнце. Под малогостеприимным сводом собрались юные и не очень юные существа, с которыми жизнь обошлась довольно сурово: актрисы без ангажемента, балетные статисточки — «крысы», как сказано у Бальзака, будущие кинозвезды, не продвинувшиеся дальше массовки; обездоленные существа стойко держались против злого ветра неудач, хотя редкая устояла бы против временной связи с хорошо обеспеченным господином.
— А кто он хоть такой, этот твой банкир? — спросила курящая.
— Странно, — подмазывая губы и оттого чуть пришепетывая, отозвалась Вера, — я его тоже приняла за банкира, когда он подошел ко мне в кафе. Он такой полный, солидный, неторопливый, молчаливый, настоящий делец, а знаете, кем он оказался? Кальманом!
— Каким еще Кальманом?
— Ты с ума сошла? Не знаешь короля оперетты?
— Ладно болтать-то! Ври, да знай меру. Будет Кальман с тобой связываться. Ему — только свистни… Весь балет…
— И все солистки…
— И все примадонны…
— Да у него роман с графиней Эстергази, — важно сказала Мицци.
Вера несколько растерялась перед этим натиском.
— Как же так?.. Он обещал представить меня Губерту Маришке. Тот даст мне роль в «Принцессе из Чикаго».
— Губерту Маришке?.. Красавцу Губерту?.. Любимцу Вены?.. Да он просто жулик, этот твой бухгалтер.
— Ладно, снимай жакет! Нечего дурака валять. Этому счетоводу и так много чести…
— А что же ты не спешишь к господину Кальману? — ехидно сказала курящая. — Уже двенадцатый час.
— Он обещал заехать за мной на машине.
Девушки издеваются над Верой не по злобе — от разочарования. Они поверили чудной сказке, оказывается, опять обман, не солидный покровитель, а какой-то очковтиратель.
Послышался резкий автомобильный гудок.
Девушки кинулись к окнам. Внизу стоял открытый «кадиллак» Кальмана. Кальман курил сигару, откинувшись на сиденье, шофер в черных защитных очках мял грушу клаксона.