Рудольф поставил машину перед санаторием. Несмотря на грязный зимний свет, безупречное здание внаглую демонстрировало отменное здоровье. В конечном счете я возненавидела эти маленькие, геометрически правильные фризы, как и модерн, победоносный, но при этом неспособный избавить пациентов от болезни.
Рудольф неподвижно застыл, вцепившись в руль руками в перчатках. Не глядя на меня, он выдавил из себя несколько слов, которые просто не мог не произнести:
– Почему я не поехал за ним в Париж?
Я провела рукой по краю бледной кожи сиденья. Рудольф тоже был человеком хрупким, хотя и старался этого не показывать. Они все хрупкие.
– Это ровным счетом ничего бы не изменило. Впрочем, вы и без меня знаете.
От моих слов он напрягся. Врать я не умела: ему действительно нужно было поехать в Париж, но самое главное – не позволить Курту уехать.
– Наша мать о вас ничего не знает. Курт не в том состоянии, чтобы разрешать подобного рода ситуации.
– Я все сделаю за него. И не думайте, что я воспринимаю такой оборот событий как личную победу.
Я подождала. Рудольф обошел автомобиль, открыл дверцу и помог мне выйти. На этот раз я вошла в клинику через главный вход и с высоко поднятой головой.
Жизнь Курта, история нашей любви, будущее страны: все смешалось и превратилось в хаос. И в этой неразберихе мне нужно было навести порядок. Если я хотела, чтобы у нас было будущее, эти авгиевы конюшни надо расчистить. Так уж я устроена: скажите мне, что во мне нуждаются, и я горы сверну.
15
Руководство пансионата не разрешило миссис Гёдель покидать пределы заведения. О поездке в кино и речи быть не могло, врачам только-только удалось избавить ее от болей. Пожилая дама получила лишь небольшую передышку. Энн понятия не имела, как сообщить ей скверную новость. Не надо было ей ничего обещать. Чтобы ничего не решать, она задержалась на работе и очередной визит просто пропустила.
Теперь Энн нерешительно замерла на пороге приоткрытой двери. В комнате с задернутыми шторами было темно. Ее давно не проветривали, и от тяжелого духа молодую женщину затошнило. Перед тем как переступить порог, она надела на лицо вымученную улыбку:
– Прошу простить меня за опоздание, Адель. В дороге со мной случилась маленькая неприятность.
Притихшая под одеялом фигурка ничего не ответила.
– Вы спали? Простите.
– Как вы мне надоели своими вечными извинениями.
Ценой титанических усилий Адель поудобнее устроилась на подушках, поджала губы и воинственно нахмурилась.
Энн сказала себе, что устраивать дуэли у нее нет сил. Только не сегодня. После всех этих зануд, лопнувшей шины и пуговицы, которая царапала подбородок… Давно стемнело, и молодая женщина уже подумывала об обратном пути, в конце которого ее ждал пустой холодильник.
– Что за манеры? Вы то являетесь сюда через день, то куда-то пропадаете!
– Работы было много.
– У меня нет настроения с вами говорить. Посещения закончились. И никаких преференций по поводу научного архива вы от меня сегодня не дождетесь.
– Вы плохо себя чувствуете? Может, позвать дежурную медсестру?
– Что вы ко мне пристали, как пиявка? Вам больше делать нечего?
Враждебность пожилой дамы Энн отнесла на счет запрета покидать стены пансионата. Адель об этом сообщили другие, а расплачиваться придется ей. Она подошла к кровати и продемонстрировала пакет сладостей:
– У меня есть чем полакомиться. Тайком от медсестры.
– Вы хотите ускорить мою кончину, чтобы побыстрее завладеть этими проклятыми бумагами?
– Да нет, просто хотела доставить вам удовольствие. Я же знаю какая вы, Адель, лакомка.
Пожилая дама погрозила ей пальцем. В ее жестах и словах присутствовала какая-то фальшь, Энн видела этот диссонанс, но объяснить его не могла.
– Не говорите со мной так! Я не ребенок!
Истощив все запасы терпения, Энн набросилась на сладости, к которым Адель отнеслась с таким презрением.
– Если бы у вас были дети, вы, по крайней мере, не таскались бы сюда и не обхаживали бы старуху, пытаясь добиться повышения по службе.