— Жаль, что тебе никто мозги не вправил. У тебя глупость врожденная или благоприобретенная? Здесь и в помине нет такого доктора! Ни Константиновых никаких нет, ни беса татуированного.
Зойка чуть не разревелась от обиды. Вообще-то она была не слишком плаксивая. Вот у них в классе есть одна такая Манечка Лескова, у которой слезы просто живут на ресничках нижних век и льются, чуть только она голову наклонит. А Зойка предпочитала сдерживаться. Заплакать она могла только от обиды: например, если говорит правду, а ей не верят. Вот как сейчас Страхов не верил.
Но она сдержала слезы, потому что, глядя в глаза Страхову, вдруг поняла: он врет. Он нарочно ее злит, нарочно обижает. Ему это в кайф. Он хочет, чтобы Зойка заплакала! Заплакала, и ушла, и перестала спрашивать про доктора с татуировкой.
Может, Страхов его почему-то ненавидит. Может, у них профессиональное соперничество, и Страхов просто завидует? Может, этот BES у него пациентов отбивает. Может, ему платят больше за его золотые руки! А может, у него машина быстрее. Может, в квартире ремонт лучше.
Никогда ведь не поймешь, почему взрослые друг другу завидуют. Но у них зависть иногда переходит в ненависть и человек готов на все, чтобы испортить жизнь тому, кого он ненавидит и которому завидует.
Зойка понимала — так отчетливо, как будто ей кто-то об этом сказал по секрету, — что Страхов рыжего доктора настолько ненавидит, что даже не хочет, чтобы тому лишнее спасибо сказали! А потому он готов отправить благодарную пациентку восвояси, всяко ее оскорбив. Он будет просто счастлив, если Зойка заплачет. Есть люди, которым чужое горе для жизни необходимо. Чужие слезы для них — самая любимая подпитка. Мама называет таких людей энергетическими вампирами и садистами. Определенно, Страхов из их породы.
Но Зойка не доставит ему его садистского удовольствия. Придется вампиру немножко поголодать.
Он собрала все силы, сделала спокойное лицо и сказала:
— Ну, нет так нет. Я, наверное, травмпункты перепутала. Извините. До свиданья!
Страхов внезапно так побледнел, что Зойка даже испугалась — а вдруг энергетический вампир сейчас хлопнется в голодный энергетический обморок? Может, он уже несколько дней чужими слезами не подпитывался? А она с ним так жестоко… В самом деле, жалко ей было, что ли, выронить несколько слезинок?!
Может, всплакнуть? А? Самую чуточку?
Глаза Страхова смотрели в Зойкины глаза безотрывно, и она вдруг увидела этот жадный взгляд. Увидела, как у Страхова из зрачков выползли два черных червя с широко открытыми красными пастями. Зубов у них не было, пасти казались мягкими, но от этого не становились менее мерзкими. Тем более что их окружали коротенькие такие волоски, похожие на реснички. Еще мгновение — и они присосутся к Зойкиным глазам и начнут высасывать из них слезы, причмокивая и облизываясь, а потом, чавкая, пожрут и сами Зойкины глаза.
«Девочка в платьице черном, чавкая…»
До чего же вовремя вспомнилась Юлечкина глупая страшилка! Зойка встрепенулась, моргнула — и черви исчезли, втянулись обратно в зрачки Страхова. Теперь у него были обыкновенные глаза — какого-то противного красновато-карего цвета.
Да нет, Зойке все это почудилось! Не могут черви выползать из человеческих глаз. Конечно, если он не «мертвый труп», как написано в этом дурацком стишке. А Страхов вполне живой, у него самые обыкновенные карие глаза, а белки красноватые, возможно, потому, что, Страхов сегодня плохо спал. Вот глаза и покраснели.
Это было очень разумное объяснение, но больше находиться в обществе Страхова Зойке не хотелось. Она повернулась и пошла по коридору к выходу из травмпункта.
Через несколько шагов оглянулась, увидела, что Страхов скрылся в своем кабинете, и стукнула в первую попавшуюся дверь.
— Войдите! — отозвался шамкающий голос.
Зойка вошла и оказалась в перевязочной.
Посреди громоздилась каталка, на стеллажах — металлические банки. В углу стояла маленькая, сухонькая санитарка в застиранном белом халате и низко, на самый лоб, повязанной косынке, напоминающей грязно-белую бандану. Пахло в кабинете мокрой известкой — как в квартире сразу после побелки. Или как пахнет в классе, когда доску вытерли грязной тряпкой и остались густые разводы мела. Только здесь запах был еще более сырой и как бы немножко земляной…
Санитарка при виде Зойки довольно ухмыльнулась и прошамкала:
— Никого ты не найдешь! Нету тут никаких бесов!
И захохотала.
Зойка хлопнула глазами. Да ведь эта мамаша Страхова! Та древняя-предревняя старуха, которая Костю Константинова назвала костью и сказала, что не возьмет в толк, кого Зойка ищет. И назвала ее дитятком!
На самом деле, конечно, всякое в жизни бывает. Старуха могла оказаться не столь уж древней, а вполне работоспособной. Надоело ей сидеть на пенсии и в телевизор таращиться — вот и пошла работать санитаркой. Сын ее пристроил в травмпункт. В этом не было ничего особенного.
Особенное было в радостном выражении ее маленьких глазок, которые тонули себе в морщинах, но при виде Зойки вдруг стали огромными, черными, радостными. В них словно бы зашевелились такие же черви, какие Зойка видела в глазах ее сына. И зашевелились в ее руках загипсованные бинты, словно змеи, которые готовы поползти к Зойке и загипсовать ее, задавить тяжелыми, сырыми, вонючими своими витками…
Она видела какой-то фильм… про человека, которого запеленали гипсовыми бинтами как мумию… И он умер в страшных муках…
Почему мамаша Страхова не удивилась, увидев Зойку? Откуда она знала, что та придет? Почему сказала: «Нету тут никаких бесов»?
Может, она ведьма, которая знает все наперед? Она ведьма, а сын ее — вампир. Правда, энергетический — но, может, и ведьмы энергетические бывают?
Запах мокрой известки вдруг показался отвратительно удушающим. Зойка вылетела в коридор.
Лишь только дверь в перевязочную захлопнулась, как стало легче. Мигом! Темная паника ушла. И мысли прояснились.
Бояться стыдно. Ведь все просто! Все объяснимо!
Старуха не удивилась ее появлению, потому что сын ей только что позвонил и сообщил, что неугомонная соседская девчонка пришла в травмпункт и ищет рыжего доктора. Сын науськал ее сказать, будто никакого доктора с татуировкой BES здесь нет и никогда не было.
Каждый развлекается по-своему. Эта семейка — тем, что морочит Зойке голову.
Наверное, они киндерфобы. Ненавистники детей. А что, запросто! Зойка давно, еще зимой, подслушала один разговор в учительской… Шла мимо, а там так хохотали, что она невольно остановилась и прислушалась.
— Мы все киндерфобы! — закричал Сан Саныч, преподаватель физики. — Все как один! Это у нас профессиональная болезнь! Нам ее привили еще в педвузе, а теперь инкубационный период закончился!
И все опять захохотали.
Зойка с удовольствием послушала бы, не скажет ли кто-нибудь из педагогов еще что-нибудь интересненькое, но тут в коридор вывалилась толпа пятиклассников во главе с их классной — Очковой Мымрой, — и Зойка быстренько сбежала.
Понятно, что учителя так сильно устают от детей, которых видят каждый день и которые их доводят как могут (даже мама, которая Зойку очень любит, и вообще она лучше всех на свете, иногда говорит, что дети, конечно, цветы жизни, но — на могилах родителей и учителей!), что начинают своих учеников со временем ненавидеть. Это и называется — профессиональная болезнь. Приобретенная! А вот у Страховых киндерфобия, ненависть к детям, наверное, врожденная.
А может, это только Зойка на них так действует? Может, именно она пробуждает в них самые худшие качества?
Это очень грустно, конечно… тем более что они соседи…
Да и ладно, что с того, что они соседи? Из всех соседей во всем своем подъезде Зойка знает только Валентину Ивановну (ее все знают!), а еще родителей Юлечки Комаровой и Сереги Сапожникова, да и то лишь потому, что с Серегой они учатся в одном классе и по утрам вместе несутся, вечно опаздывая, в переулок Холодный, где находится их школа номер 14 с углубленным знанием французского языка. А после уроков иногда возвращаются вместе.