Они добегают до вольера для собак.
— Добежим дотуда — передохнём! — предлагает муж.
— Хай… — из последних сил выдыхает Томоко, и так уже перешедшая с бега трусцой на быструю ходьбу.
— Схожу куплю воды. А ты пока разомнись вон там, на лужайке, — говорит муж и убредает в поисках автоматов с напитками. Она провожает его взглядом и шагает к лужайке по останкам палой листвы. Сама же лужайка оказывается почти голой, с залысинами черной земли. Вот здесь и растянемся, решает Томоко. Сев на землю, она выгибает спину до упора, откидывает голову назад, и ее взгляд устремляется в глубокое, без единого облачка небо. Зажмуривается от яркого солнца и чувствует, как по всем уголкам ее тела, пульсируя, разбегается кровь. Благодаря этой пробежке все напряжение от работы сутками напролет наконец-то уходит, и ей удается отлично расслабиться.
Только восстановив дыхание, в просветах между деревьями она заметила, что муж возвращается к ней. Автоматы с напитками, похоже, оказались неблизко. Не зная, что за ним наблюдают, он медленно брел по листьям к траве на лужайке, сжимая в пальцах большую пластиковую бутылку.
Со стороны его дерганые движения казались странными, но Томоко это не раздражало. Ее муж сотворен из соломы. Да, под его одеждой самая обычная солома — стебли риса или пшеницы, которые высушивают для скармливания скоту и набивания матрасов. Только собранная в пучки и скрученная в жгуты, из которых и состоит его тело.
Вот за какого мужа Томоко вышла по собственной воле. Несколько друзей пытались отговорить ее, но подавляющее большинство остальных, похоже, даже не замечало, что он соломенный. Самой же Томоко сразу приглянулись его мягкость и его светлость, каких она не встречала больше ни у кого.
Поначалу, бывало, они отличались друг от друга настолько, что у нее даже голова кружилась. Но теперь Томоко абсолютно убеждена: интуиция не подвела ее.
Во всем этом парковом пейзаже мужнина униформа кажется ей самой живописной деталью. Благородный желтый в солнечных тонах. Сам же он в таком облачении смотрится сухой веточкой дерева — легким росчерком туши на шелке, невольно улыбается она.
Поставив бутылку на землю, он подпрыгивает, цепляется за сосновую ветку и начинает подтягиваться. Наскоро, без малейших усилий он поднимает свое тело несколько раз, спрыгивает обратно на землю и шагает себе дальше как ни в чем не бывало. Но вдруг замечает что-то в траве, подбирает и быстро, одним движением заталкивает в карман. Желудь, думает Томоко. Или какой-то жук.
Поймав на себе ее взгляд, он взмахивает рукой, и Томоко тут же машет в ответ: я здесь! Можно даже не сомневаться, сейчас он улыбается до ушей.
Да, у него нет ни глаз, ни носа, ни рта, но под разными углами солнечных лучей на лицо его наплывают мягкие, размытые тени, из которых и складываются самые разные выражения. Похлопав мальчишкам, что жонглировали кеглями в трех шагах от него, он срывается с места и бежит, только что не порхая по воздуху, к лужайке, где его ждет Томоко.
В машине на полпути домой муж говорит, что хочет кофе латте.
— Выпьешь горячего? Прямо сейчас?
И хотя ей страшно хочется поскорее приехать домой и залезть под душ, она тут же берет себя в руки и щебечет в ответ:
— Ну, давай купим…
Пальцы мужа, изящные, как произведения искусства, касаются переключателя поворота. На перекрестке, где они всегда поворачивали налево, он сворачивает направо, и Томоко обреченно откидывается взмокшей спиной на кожаное сиденье.
— Ты не голодна? — спрашивает муж своим странным голосом.
— Пока нет, — отвечает она.
Его голос так необычен, что можно и не расслышать, если не вслушиваться специально. Поначалу это приводило Томоко в ступор, но сейчас она понимает его без особых усилий.
Радуясь свободной парковке, муж останавливает машину и глушит мотор. В этот момент Томоко соображает, что проблема, терзавшая ее по работе, может быть решена совсем другим способом, и выхватывает из кармана телефон, чтобы записать эту мысль, пока не забыла. А услышав, что дверь со стороны водителя открылась, расстегивает ремень безопасности, чтобы вылезти, как и он, из машины.
И тут в салоне раздается оглушительный лязг, словно чем-то твердым изо всех сил шарахнули по металлу. Все еще ковыряясь в телефоне, Томоко не обращает на это внимания и, только услыхав голос мужа: Что это было? — приходит в себя.
— Н-не знаю, — отвечает она. — В нас что-то врезалось?
— Да нет же! Это загремел твой ремень, — говорит муж, застывая перед открытой дверью с занесенной ногой. И, глядя на телефон в пальцах Томоко, добавляет: — Почему ты швыряешь его с такой яростью?