Кудреватый пшеничный чуб золотился у Ивана Силыча из-под багряного околыша совсем как у легендарного казака, и усы закручивались так же лихо, но главное — имел он характер, вполне оправдывающий прозвище: был горяч и бесстрашен, первым кидался в любую драку, чтобы поддержать правого и покарать виноватого, никогда не прикидывал наперед, чем это может кончиться для самого вершителя правосудия.
А драки тогда, в первые годы после революции, случались в переулке частенько. Раскаленные идеями пролетарии завершали нередко политические дискуссии со всякого рода «недобитками» по старинке — врукопашную. «Недобитки» после этого не всегда перековывались и вставали на новые рельсы. Залечив синяки и шишки, они пытались взять реванш — излупить в позднее время в темном углу пролетария, одиноко возвращавшегося с вечерней смены, или активного комсомольца, потрудившегося аврально на пристани при разгрузке дров.
Водилось тогда много разной сволочи — и оставшейся от царского режима, и расплодившейся в годы разрухи. Козак Крючков вел нескончаемую войну с «домушниками» и «чердашниками», с «мазуриками», «попрыгунчиками», «червовыми валетами» и прочими ворами, бандитами и налетчиками. Держал в страхе божьем наглых «хитрованцев», обитавших по соседству, за Яузой. Эти пропойные, опустившиеся тунеядцы частенько заглядывали в соседние переулки для «промысла». Не гнушались ни штопаным бельишком, развешанным во дворе для просушки, ни колуном, оставленным на минутку в дровах, ни мослом во щах, коль на общей кухне случайно никого из хозяек не оказывалось.
Однажды зимней морозной ночью Иван Бугров, услышав, как в переулке кто-то предсмертно заголосил «караул», выскочил из дома в одном исподнем. Оставив раненого на попечение соседей, отставной комэск гнался за бандитами с шашкой до самой таганской аптеки. Двоих на берегу порубил, третьего, полуживого, приволок за шиворот в милицию. Тот оказался главарем опасной банды, за которой давно уже охотились муровцы.
Первым выходил Иван Бугров и на субботники, будь то по случаю избавления от мещанского векового мусора во дворе, или ввиду срочного оборудования в саду фабрикантши Ляминой бесплатной, на общественных началах «площадки» для рабочих детей. И трудился самозабвенно: старенькая, побывавшая под Перекопом гимнастерка промокала от ремня до ворота. Мать после, отмывая соль, говаривала Андрейке:
— Вот, сыночек, надо как работать. Учись у отца. Тогда и тебя будут люди уважать, как его.
Гошкин отец приходился Ивану Бугрову дальним родственником. Каким именно, никто толком не знал: в деревне, откуда они подростками приехали в столицу на заработки, все были в родстве.
Несмотря на родство и землячество, характером Яков Поздняков нисколько не походил на Ивана. От пылкого Козака Крючкова отличался он невозмутимым спокойствием и редкой осмотрительностью. Ничего не делал с бухты-барахты, а только хорошенько подумав, взвесив и рассчитав, какая ему, Яшке, будет от того выгода и каков убыток. Говорил мало, исключительно по делу, зато слушал внимательно все, что говорили другие, и все нужное ему, Яшке, запоминал крепко — словно в дальний сундук про запас укладывал.
Из-за такого своего положительного характера подвизался Яшка в Первой Конной в обозно-фуражной части и дослужился до старшего весовщика на складе. После войны устроился агентом по снабжению в какое-то полувоенное учреждение и довольно быстро поднялся до заведующего отделом. Подлаживаясь под ведомственное начальство, завел Яков Спиридонович картуз с высокой тульей, френч цвета хаки и хромовые сапоги. Кругловатое лицо его стало обретать значительное выражение, коренастая крестьянская фигура понемногу утрачивала мешковатость, появились городские манеры.
Однако приметливый и языкастый народ в переулке Позднякова не жаловал. Здоровались с ним кое-как, без почтения, иные ухмылялись в спину, а кто-то из острецов наградил поднадувшегося снабженца сомнительным прозвищем Яшка-Хлопотун. Оно пришлось впору и прилипло к нему до конца дней.
Прямодумный Козак Крючков грубовато осаживал Яшку, когда тот слишком важничал, но все же приятельствовал с ним по привычке. Не мог Иван позабыть давнишнее росное утро, когда вышли они вместе за околицу из голодной своей деревни и направились пехом за двадцать верст к станции — в лапотках, в отцовских обносках, с холщовыми торбами на боку. А в торбах — по краюхе полумякинного хлеба да по пятку луковиц. Вместе мыкались по Москве в поисках заработка, вместе снимали чулан для ночлега, вместе пошли служить в Красную Армию.