Дальше шли слова на языке, которого я не понимал. Юнатан сказал, что понимать и не нужно, во всем таком разбирается только София.
Но он показал мне, как открывается потайной ящик, и научил им пользоваться. Я немного потренировался, а по том Юнатан в последний раз закрыл его, запер буфет, а ключ положил обратно в горшок.
Целый день я ходил и думал обо всем, что узнал, и ночью уже не спал крепко, как обычно. Мне приснились и Тенгил, и мертвые голуби, и пленник в пещере Катлы, я даже закричал во сне и от своего крика проснулся.
И тогда–верьте мне или не верьте, — тогда я увидел ко го–то стоявшего в темном углу у буфета, человека, который метнулся, когда я вскрикнул еще раз, и исчез за дверью прежде, чем я проснулся по–настоящему.
Это произошло очень быстро. Я даже подумал, что во сне. Но Юнатан так не думал, когда я разбудил его и рассказал обо всем.
— Нет, Сухарик, то был не сон, — сказал он. — Никакой это был не сон. Ты видел предателя.
Глава 6
— Ничего, пробьет час и для Тенгила, — сказал Юнатан.
Мы лежали в сочной зелени у речки, и вокруг было такое утро, когда не верилось ни в Тенгила, ни в какое–то другое зло на целом свете. Тихо и мирно тянулось время. Журчала вода, обегая камни под мостиком, — больше мы не слышали ничего. А как приятно лежать на спине и не видеть ничего, кроме белых облачков высоко–высоко в небе. Так бы лежать в траве, наслаждаться тишиной, напевать про себя и не думать ни о чем.
И надо же, чтобы Юнатан взял и заговорил о Тенгиле! Я бы вообще думать о нем забыл, но все–таки спросил:
— Ты о каком часе? О чем?
— Я говорю: с Тенгилом будет то же, что и со всеми тиранами рано или поздно. Что его раздавят, как вошь, и он сгинет навечно!
— Хорошо бы поскорей, — сказал я.
Юнатан забормотал, наверное, он говорил сам с собой:
— Но Тенгил силен! И у него есть Катла!
В который раз произносил он это кошмарное имя. Я хотел расспросить его, но не стал. Лучше и не знать ни о какой Катле в тихое прекрасное утро.
Но то, что Юнатан сказал потом, было ужаснее всего.
— Сухарик, ты ненадолго останешься один. Я должен ехать в Шиповничью долину.
Как мог он только такое сказать? Как мог поверить, что я останусь здесь без него хотя бы на минуту? Даже если он за думал броситься в саму Тенгилову пасть, я все равно буду с ним. Так я ему и сказал.
Он пристально посмотрел на меня и ответил:
— Сухарик, у меня только один брат, и его я хочу оградить от всякого зла. Как же можешь ты требовать, чтобы я взял тебя с собой, когда мне понадобятся все силы для чего то другого? Чего–то, что действительно опасно.
Но напрасно он говорил. Я расстроился и разозлился, все внутри у меня закипело, и я закричал на него:
— А ты, как ты можешь требовать, чтобы я остался в Рыцарском подворье, ждал тебя, а ты, может, никогда не вернешься обратно?
Я вдруг вспомнил все то время, когда жил без Юнатана, когда его не было со мной, как я лежал на лавке в кухне и не знал точно, увижу его или нет. Даже подумать об этом было все равно что заглянуть в черную, беспросветную дыру!
А сейчас он опять хотел бросить меня, бросить ради какиx–тo неведомых опасностей! И, не вернись он назад, теперь не поможет ничто, и я останусь один навсегда.
Я чувствовал, что становлюсь все злее и злее, и еще громче кричал на него и говорил все гадости, какие только мог придумать.
Ему нелегко удалось успокоить меня. Хоть немного успокоить. Но, ясное дело, вышло, как хотел он. Я ведь понимал: он во всем разбирается лучше.
— Глупыш, конечно, я вернусь, — сказал Юнатан.
Юнатан сказал это вечером, когда мы сидели в нашей кухне и грелись у огня. И накануне дня, когда он отправлялся в путь.
Я больше не злился, только расстраивался, и Юнатан понимал меня. Он старался быть добрым, намазывал мне свежий хлеб маслом и медом и рассказывал всякие сказки и истории, но я пропускал их мимо ушей. Я слышал одну толь ко сказку о Тенгиле, наверное, самую страшную, как начал подозревать. Я спросил Юнатана, почему он должен браться за дело, зная наперед, что оно опасно. Ведь с таким же успехом он мог сидеть дома в Рыцарском подворье и жить себе припеваючи. Но мой брат сказал, что есть вещи, которые нужно делать, даже если они грозят нам опасностью.
— Но все–таки почему? — не отставал я.
И получил в ответ:
— Чтобы быть человеком, а не ошметком грязи.