Она меня увидела, и я заметил, как улыбка растянула ей губы.
У меня застучало сердце.
Оно горело в глотке, пока я медленно лез в карман, вынимал тигровую ракушку и осторожно клал ее на старую куртку, засыпанную зрительскими деньгами.
Я опустил ракушку, и солнце блеснуло на ней, и едва я собрался развернуться и обратно вколупаться в толпу, музыка смолкла. Оборвалась на середине.
Мир безмолвствовал, и я вновь обернулся взглянуть на девушку, что неподвижно застыла надо мной.
Она наклонилась, положила гармошку к деньгам и взяла мою ракушку.
Подержала в руке.
Поднесла к губам.
Поцеловала, нежно.
Потом правой рукой подтянула меня за куртку к себе и поцеловала меня. Ее дыхание втекло в меня, а мягкость, тепло, влажность и призывность ее рта окутали меня, и тут какой-то звук из внешнего мира ворвался в уши. Секунду я не мог понять, что это, но потом вновь полностью растворился в Октавии, чья душа текла сквозь меня. Мы оба опустились на колени, и мои руки легли ей на бедра. Ее губы все тянулись к моим, осязали. Приникали. Ее правая рука была уже у меня на лице, удерживала, не отпускала.
А вокруг нас не стихал тот прежний рокот, он выстраивал стену, отгораживал наш маленький мир от остального большого. Внезапно я понял, что это за звук. Он был ясный, чистый и невероятный.
Это был звук рукоплесканий.
— Что такого в звуке рукоплесканий? — спрашиваю я.
Пес молча рысит вперед, но это меня не смущает. Я рассуждаю вслух.
— Почему он похож на океан, почему словно волнами разбегается над тобой? Почему от него в тебе поднимается прилив?
Я задумываюсь.
Может, дело в том, что это одно из самых благородных применений, какое люди придумали своим ладоням.
В смысле, мы складываем пальцы в кулак. Мы пускаем в ход руки, чтобы обидеть или украсть.
Если же люди хлопают в ладоши, значит, они объединились и приветствуют других людей.
Думаю, это делается затем, чтобы не упустить чего-то важного.
— Они удерживают в ладонях моменты, — тихо говорю я, — для памяти.
Пса это не особо впечатляет, а темнота никнет к земле.
Я закрываю рот и шагаю дальше.
11
— Это лучший подарок из всех, какие я получала, — сказала Октавия, держа ракушку на вытянутой руке и глядя на меня сквозь дырку. Она еще поцеловала меня: легонько в губы, потом в шею. Прошептала на ухо: — Спасибо, Кэмерон.
Как же мне нравились ее губы, особенно когда на них падало солнце, и она улыбалась мне. Я никогда не видел, чтобы она так улыбалась, когда была с Рубом, и надеялся, что и никому на свете до сих пор так не могла улыбаться. Ничего не поделаешь, надеялся.
Люди ушли, и мы стали собирать накиданные в куртку деньги. Вышло чуть больше пятидесяти шести баксов. А у меня в левом кармане куртки все так же лежали мои слова, с добавлением тех, которые я записал, когда Октавия продолжила играть. Я плотно сжимал их пальцами, стерег их.
— Идем, — позвала Октавия, и мы пошли вдоль берега к мосту. В волнах шныряли тени облаков, как лазы, позабытые солнцем. Девушка рядом со мной все смотрела на ракушку, а пульс у меня, казалось, карабкался по ребрам вверх. Даже замедлившись, он оставался тугим. Мне это нравилось.
Под мостом мы сели, привалившись к стене. Октавия — вытянув ноги, я — подобрав колени к горлу. Я взглянул на нее и заметил, как свет гладит ее кожу и перебирает волосы, упавшие на лицо. У нее были глаза океански-зеленые, как море в пасмурный день, смуглая кожа и улыбка, обнажавшая ровные зубы и немного съезжавшая вправо, когда Октавия открывала рот. Шея гладкая, а на голенях — несколько синяков. Изящные колени и бедра. Мне нравятся женские бедра, бедра Октавии — особенно. Я…
И вот оно снова.
Село между нами.
Молчание.
Только волны шлепали в парапеты набережной, пока я наконец не посмотрел на Октавию и не произнес:
— Знаешь, я хотел…
Пауза.
Долгая пауза.
Октавии хотелось поговорить, я это чувствовал. Я понимал это по ее умоляющим глазам и легкому шевелению губ. Ей до смерти хотелось что-то сказать, но она ждала. Я закончил фразу.
— Я хотел сказать… — Прокашлялся, но голос все равно оставался хриплым. — Спасибо.
— За что?
— За то, что… — Я помялся. — За то, что я тебе нужен.
Октавия подняла голову, и на самый краткий миг ее глаза окунулись в мои, а мои — в ее. Потом пальцами коснулась моего запястья, рука скользнула ниже, сжала мою. А потом она кое-что сказала — сказала твердо.