"Она славная девочка, моя Туа-Туа, - сказал учитель. Ты не забыл, о чем я просил тебя? Уж ты позаботься о ней, Миккель Миккельсон".
И он зашевелил длинными пальцами, словно играл на органе "Ютландскую розу".
Миккель проснулся посреди второго куплета. В ушах еще звучал голос учителя, он шептал: "Орган, дурья башка..." Остальные слова унес ветер, гудевший в дымоходе.
Миккель тихонько встал и оделся. Бабушка и отец спали. Слава богу! Потому что есть вещи, которые трудно объяснить людям старше пятнадцати лет.
Луна, пробившись между занавесками, светила прямо на старую фотографию Петруса Миккельсона на стене.
Миккель опустился на колени возле корзины Боббе и обнял мохнатую голову.
- Береги бабушку и Ульрику! - прошептал он.
Миккель собирался сказать, что "отец сам за себя постоит", но в этот самый миг ему почудилось, что Петрус Миккельсон на фотографии хитровато мигнул, точно собирался говорить животом. А за непутевыми людьми, которые говорят животом, нужен глаз да глаз.
- И за отцом присматривай, Боббе, - добавил Миккель шепотом. - От него всего можно ждать...
Глава двадцать вторая
ЯЩИК С ОРГАНОМ
В воздухе летал пух одуванчиков; вдоль берегов клевского ручья густо цвела калужница. И в такой день уезжать из Льюнги!..
Туа-Туа стояла на пристани, держась за жесткую руку тетушки Гедды, и глотала слезы. Тетушка смыла с нее и сажу и паутину, но с заплаканными глазами ничего не смогла поделать. А тут новое огорчение: куда запропал Миккель?
- Выше нос! В Дании у тебя будет столько друзей, сколько захочешь, - подбодрила ее тетушка Гедда.
"Если он не придет сейчас, я умру, - подумала Туа-Туа. - Что лучше: умереть сразу или зачахнуть в Дании? Неужели он мог проспать в такое утро?"
За высоким ящиком, в котором находился орган учителя Эсберга, Мандюс Утот показывал церковному сторожу Якобину, как удержать на кончике носа пустой пивной бочонок.
- Во! Чем не циркач?! - кричал он, извиваясь, как змея.
Пиво было старое, прокисшее, еще с рождества осталось. Мандюс получил его от Синтора в награду за то, что "не зевал и выследил паршивую девчонку". Вдруг загудел пароход, и бочонок шлепнулся в воду.
- "Фракке" идет! А ну, Якобин, подсоби-ка с ящиком! распорядился Мандюс и поплевал на ладони.
Тетушка Гедда подняла пристанский вымпел, и "Король Фракке" лихо причалил, окутанный облаком дыма.
Якобин был в воскресном костюме. Черный котелок он привязал бечевкой: ветер на мысу Фракке коварный, порывистый.
Лицо Якобина скривилось от натуги.
- Тоже акробат - паршивый ящик поднять не сдюжит! смеялся Мандюс.
Якобин приналег так, что в груди запищало.
- Бо...больше не-е могу, - простонал он.
Нам обогнать тебя нетрудно.
Зовется "Чайкой" наше судно!..
- пропел Мандюс, поднимая ящик с другого конца. - Что притих, Якобин?!
Ба-ам-м! Ящик ударился о палубу, орган жалобно зазвенел.
Капитан подал сигнал отчаливать, и тетушка Эсберг решительно повела Туа-Туа на борт.
- Долгие проводы - лишние слезы, - утешала она племянницу. - Вот тебе гривенник, пошлем открытку из Эсбьерга.
Подумать только - даже не пришел на пристань!.. "Негодяй... негодяй!" - стучало в груди у Туа-Туа часто-часто. Она возмущалась так, что глаза метали искры. Нет!
Никто не скажет Миккелю Миккельсону, что Доротея Эсберг плакала из-за него.
- Не хочу тебя видеть, никогда, никогда!.. - всхлипывала она, идя вверх по сходням за тетушкой Геддой.
Мандюс и Якобин в это время задвигали ящик между молотилкой и клеткой с поросятами.
- Уф! - Мандюс шумно выдохнул и достал бутылку с пивом, налитым из бочонка. - Рождественское пиво летом - лучшее лекарство для немощных акробатов! Пей!
Якобин глотнул; на его впалых щеках появились розовые пятна.
Мандюс хвастался, засунув большие пальцы в дыры своего балахона:
- Хозяин Синтор стекла в хлеву менять будет, все до единого. "Отправляйся, говорит, Мандюс, сам в город за стеклом, тогда я буду спокоен". А ты, Якобин, далече собрался?
Якобин глотнул еще.
- Да тоже по стекольным делам, - ответил он хриплым голосом и присел, словно готовясь сделать сальто. - Вместе с Эббером!..
- Какое же это такое стекло, коли не секрет? - полюбопытствовал Мандюс, осушая бутылку.
- На очки для любопытных, чтобы лучше видели! - Якобин ядовито усмехнулся, выхватил у Мандюса бутылку и подбросил ее высоко в воздух. - Так я тебе и сказал, оборванцу!..
Он растопырил руки, но бутылка пролетела мимо, ударилась о ящик и разбилась вдребезги.
Мандюс испуганно вытер со лба пивные брызги.
- Нешто так можно - там же покойникова музыка! - прошептал он. - А ну, как нападет на тебя лихоманка, и бородавки, и еще бог весть какая чума.
Но Якобин и ухом не повел, до того он расхрабрился от рождественского пива.
- Йэ-эх, сыграть, что ли! - завопил он и взялся за верхнюю доску. - Подумаешь - лихоманка!..
Но крышка никак не поддавалась.
Мандюс посерел.
- Господи, помилуй и спаси! Чую - сам учитель в ящике сидит и держит, - пролепетал он. - Помяни мое слово: к завтрему, к утру, весь бородавками обрастешь!
Якобин выпустил доску, криво усмехнулся и поиграл пальцами в воздухе.
Мы завтра в Грецию поедем!..
затянул он, поправляя котелок.
Колеса, иэх, скрипя-а-а-ат!..
- Или сперва не в Грецию? А, Эббер?! - крикнул он через залив, где дрожал в мареве паромный причал.
И в Португалию, и я Лондон,
И в сказочный Багда-а-а-ад!..
Якобин повернулся и схватил Мандюса за воротник:
- Спорим, что я пройду по поручням с бутылкой на косу и не пролью ни капли!
- Идет! Но не вини меня, коли за борт ухнешь, - ответил Мандюс, подозрительно косясь на ящик с органом.
Якобин потащил его за собой.
- Сначала - в камбуз, кофе выпьем. Потом увидишь диво!
Они поднялись по трапу, наступила тишина. Но что это? Крышка ящика медленно приподнялась. Появилась нога, потом багровое лицо с разинутым ртом, который жадно глотал воздух, потом вторая нога!..
- Еще минута, и я бы задохся! - произнес голсс Миккеля Миккельсона.
Глава двадцать третья
ПИСЬМО НА САЛФЕТКЕ
Общая каюта на "Короле Фракке" была маленькая и тесная, в ней пахло пивом и машинным маслом. Стол, приколоченный гвоздями к полу, да просиженная плюшевая кушетка - вот и вся мебель.
Хочешь посмотреть наружу - к твоим услугам грязный иллюминатор.
А только зачем он, коли все равно не увидишь того, что хочется видеть больше всего на свете.
Тетушка Гедда уснула над своим вязаньем. Очки съехали на кончик носа. Туа-Туа пыталась представить себе солнечную Данию, где едят сосиски с горчицей и слушают соловья в городском парке Эсбьерга.
Но тут она вспомнила папу и опять заплакала.
- Туа-Туа...
Она открыла глаза ровно настолько, насколько их открывают, когда видят сон и не хотят просыпаться. Чья-то грязная рука терла окошко снаружи. За мутным стеклом показался веснушчатый нос Миккеля Миккельсона.
Туа-Туа чуть не вскрикнула от радости, но Миккель предостерегающе поднес палец к губам. Миг, и он уже очутился в каюте.
- Ой, Миккель! А я думала...
- Что я лежу дома в кровати и храплю, да? - усмехнулся Миккель. - Что ж, и храпел. Половину ночи. Только не в кровати, а в ящике с органом. Пришлось забраться в него пораньше, пока никто не...
- Тш-ш-ш, - испуганно прошептала Туа-Туа.
Тетушка Гедда подняла руку и почесала нос узловатым пальцем.
- Ладно, после расскажу, - сказал Миккель шепотом и приподнял куртку: под ней был привязан кожаный мешочек. Видишь, запас для побега. Ну как, пойдешь?
Туа-Туа сморгнула слезы:
- Конечно, Миккель. Только... жаль все-таки тетушку Гедду...