Выбрать главу

Потом вернулся этот господин, и мы видели, как он сам взялся все чинить. Купил мешок цемента, на телеге ему привезли щебень. Да куда там, дружище… Похоже, это было безнадежно. Они сыпались с одной стороны, потом с другой. Он ставил на место книгу, и стена выгибалась вниз, клонилась, словно вот-вот упадет. А те, что были уложены сверху? Сыпались вниз. Все еле держалось, изгибалось, отремонтировать это было невозможно. Он возился там целыми днями — вы бы смогли? Там ничего не осталось. Он сам все разрушил. Мы его отсюда видели, с молотком в руке. И клянусь, жалко было смотреть. Потому что хижина вышла неплохой, пока не всплыло дело с книгой.

Однажды вечером мы увидели, что он стоит на дороге с чемоданом. И смотрит на уже разваленную хижину. Он поднял руку, помахал нам и просто зашагал прочь под солнцем. И больше не вернулся.

Я уже прощался (ноги заледенели, ботинки я держал в руках), когда мне пришло в голову неловко спросить их, не замечали ли они накануне чего-то странного. Тогда они выпучили глаза, и старик ответил:

— Странное-то оно было с самого начала, разве не так? Поди знай, что он там делал. Я же сказал вам, никто с ним особо не стыковался, потому как здесь его боялись. Кроме пацана, он бравый парень. Он говорил, что тот не колдун, что читает ему вслух что-то, что он не очень понимал, но звучало это как музыка, а кости — непонятно, что они там делали. Как-то раз он спросил, и господин ему улыбнулся, вроде как грустно, и ничего не сказал.

— А можно мне повидать парнишку? — спросил я.

— Он в Арачании, работает с дядей на стройке.

— Но было письмо, — вдруг сказал второй. — Пацан принес ему письмо, которое ему дали в Ла-Паломе. Из Англии, — подчеркнул он, словно в этом слове крылось доказательство таинственности и непонятности, которые будут сопровождать эту историю до конца дней.

Я увез эту подробность с собой в тяжелое путешествие назад, домой, — сначала пешком, с погруженными в воду и грязь ногами, а потом на такси, на автобусе до Монтевидео, на речной «ракете» до Буэнос-Айреса и, оправившись от жестокой ангины под присмотром матери, на самолете до Лондона.

Эта подробность служила доказательством и для меня, когда я стоял перед могилой Блюмы вчера вечером и смотрел, как вода бежит по поверхности цемента, и из-под скрывавшей их корки по кусочкам показываются старый корабль и рыбы, украшавшие обложку, словно корабль, подгоняемый тайным желанием, только что отправился в путь. Потому что Блюма написала ему, чтобы потребовать назад подаренную в Монтеррее книгу, я нашел копию письма в компьютере в кабинете на следующий день после возвращения — книга была крайне нужна ей для окончания диссертации о Конраде. Я уверен, что необходимости в этом не было, потому что на страницах не оказалось никаких пометок, кроме посвящения, и она бы запросто могла купить другой экземпляр на английском или испанском языке в любом книжном магазине. Подозреваю, тут было что-то еще. Быть может, любопытство узнать, помнит ли ее далекий мужчина, с которым она провела полную тяжелого дыхания и текилы ночь в гостинице Монтеррея, и способен ли он что-то сделать для нее.

Под действием дождя книга начинала расползаться, сплющиваться на блоке черного мрамора в процессе медленной, но в итоге умиротворенной смерти, как корабль, совершающий молчаливое вхождение в гавань. Тогда я снова представил себе ужаленного сомнением Карлоса Брауэра, пытавшегося вспомнить, в каком месте оштукатуренной глухой стены оказалась книга, и вслепую прощупать шершавую поверхность в надежде, что книга ответит ему вибрацией в подушечках пальцев, и он сможет вспомнить, где она находится, пристав к другой книге. И на мгновение я почувствовал, как он упрекает себя не за забытье, а за память о том, что книга скрыта где-то под цементом, и за желание ее отыскать. Сделал ли он это ради нее? Сделал ли он это ради себя, пресытившись одиночеством, быть может, устав слышать зов книг, перекрываемый стуком подвешенных на ветру костей? Или все приобретало смысл в наивной, но неуничтожимой потребности женщины, молящей о том, чтобы ее удивили, и эта мольба стала концом чего-то, что должно было кончиться, что давно было кончено для него, и ему нужно было лишь принять решение послушаться зова, взять молоток и начать снова разрушать собственное творение, словно вместе с ним он освободится из заточения?

Книга не смогла удивить Блюму, она пришла к ней слишком поздно, под дождем, и не стала для нее самым лучшим. Но мужчина резко, с горечью и уверенностью пересек свою теневую черту.