Выбрать главу

Это как цвет. Человек способен описать новый цвет только через оттенки уже виденных им цветов. Можно смешивать известное, но нельзя создать новое из ничего. Так что, наверное, только чистильщики способны понять, что испытываешь, сидя здесь и со страхом ожидая смерти — или, может быть, совсем ее не боясь.

В перешептываниях по всему бункеру навязчиво звучал вопрос «Почему?». Люди хотели понять, почему чистильщики так поступали, почему оставляли сияющий и отполированный подарок тем, кто их изгнал, — но это Джульетту совершенно не интересовало. Она предполагала, что они видели новые цвета, ощущали нечто неописуемое, возможно, переживали некое духовное просветление, возникающее только перед лицом смерти. Такое происходило всегда. Это можно было принять за аксиому. Далее следовало перейти к реальным вопросам, например: «Что испытываешь, став одним из тех, кому это предстоит?» Вот в чем заключался реальный гнет табу: не в том, что людям запрещалось тосковать по внешнему миру, а в том, что им даже не позволено сочувствовать чистильщикам или с благодарностью и сожалением думать о том, какие страдания они перенесли.

Джульетта постучала по желтой двери уголком папки Холстона, вспоминая шерифа в его лучшие времена — тогда он был влюблен, выиграл в лотерею и рассказывал о своей жене. Она кивнула его призраку и отошла от внушительной металлической двери с окошечком из толстого стекла. Поработав в его должности, надев его звезду и даже посидев в его камере, Джульетта стала чувствовать родство с ним. Она тоже когда-то любила и хорошо понимала чувства Холстона. Ее любовь осталась тайной, они не объявили о своих отношениях, проигнорировав предписания Пакта. Так что она тоже знала, как это — потерять нечто настолько ценное. И смогла представить: если бы ее возлюбленный лежал на том холме, распадаясь в прах на ее глазах, вместо того чтобы питать корни растений, — это и ее могло бы подтолкнуть к очистке, вызвать желание самой увидеть те новые цвета.

Она снова открыла папку Холстона, направляясь к своему столу. Ее столу. Только Холстон знал о ее тайных чувствах. Когда дело закрыли, она рассказала ему, что человек, причину смерти которого она помогла установить, был ее возлюбленным. Почему? Может, потому, что все предшествующие дни Холстон беспрестанно рассказывал о своей жене. Может, из-за его вызывающей доверие улыбки, которая делала его таким хорошим шерифом и побуждала делиться секретами. Какой бы ни была причина, Джульетта призналась представителю закона в том, что могло навлечь на нее неприятности. Призналась в преступлении, в небрежении к Пакту. А человек, которому общество доверило охранять законы, сказал лишь: «Мне очень жаль».

Ему было жаль, что она понесла утрату. И он тогда обнял ее. Как будто знал, что она хранит внутри тайную тоску, застывшую там, где когда-то была любовь.

Джульетта уважала его за это.

Теперь она расположилась за его столом, на его стуле, напротив его прежнего помощника, который сидел, подперев голову руками, и неподвижно смотрел на раскрытую папку, закапанную слезами. Джульетте хватило одного взгляда, чтобы понять, что какая-то запретная любовь тоже стояла между ним и содержимым той папки.

— Уже пять часов, — сказал она негромко и как можно мягче.

Марнс поднял голову. От долгого сидения в такой позе лоб у него покраснел. Глаза тоже покраснели, в седых усах блестели слезы. Он выглядел намного старше, чем неделю назад, когда пришел в механический нанимать ее на работу. Качнувшись на старом деревянном стуле — его ножки скрипнули, словно испуганные этим внезапным движением, — Марнс взглянул на настенные часы с пожелтевшим от старости пластиковым куполом и проверил время. Молча кивнул тикающей секундной стрелке и встал, поначалу немного сутулясь, как будто забыл выпрямить спину. Провел руками по комбинезону, потянулся к папке, аккуратно закрыл ее и сунул под мышку.

— До завтра, — прошептал он, кивнув Джульетте.