Выбрать главу

В Уэстфилде моя соседка по комнате Маргарет Смитсон сопровождала меня на встречах Христианского союза, где я надеялась найти подсказки для разрешения сложившейся ситуации, которая меня беспокоила тем больше, чем сильнее я в нее вовлекалась. Как и его родители, Стивен не стеснялся говорить о своем атеизме, несмотря на то что его йоркширские бабка и дед были методистами. Понятно, что специалист по космологии, изучающий законы, которым подчиняется Вселенная, не мог допустить, чтобы иррациональная вера в Создателя добавляла путаницу в его расчеты, даже не принимая во внимание то, что болезнь также вносила свою лепту в нарушение стройности его мышления. Что касается меня, то я была счастлива избавиться от скучных воскресных посещений церкви, но не собиралась полностью отказаться от веры. Даже в то время, возможно, под влиянием матери, я не теряла убеждения в том, что земля и небо повинуются более возвышенным законам, чем те, которые диктовала холодная обезличенная философия Стивена. Хотя я уже была очарована им, полностью околдована прямым взглядом его серо-голубых глаз и широкой улыбкой, от которой возникали ямочки на щеках, его атеизм все еще вызывал во мне сопротивление. Инстинктивно я понимала, что не могу позволить себе уступить в этом вопросе, потому что такое влияние было бы негативным: в моей жизни не осталось бы никакого утешения, поддержки и надежды на лучшее. Атеизм уничтожил бы нас обоих. Я должна была ловить каждый лучик надежды, чтобы иметь достаточно веры для нас обоих, если из нашего затруднительного положения мог выйти хоть какой-нибудь толк.

После визита к стоматологу Стивен произнес: «Он сказал мне, чтобы я больше не приходил. Он уже ничем не может помочь».

Встречи Христианского союза были малочисленны, а со временем посетителей становилось все меньше. Темой для обсуждений в том семестре служила природа божественной благодати, но скоро стало ясно, что лидеры группы, в числе которых был молодой капеллан, которого мы называли «Преподобный Гороховый Суп» (по созвучию с его именем), придерживались твердого убеждения, что лишь практикующие христиане, прошедшие обряд крещения и регулярно причащающиеся, достойны божественной благодати, спасения и тому подобных милостей Божьих; только такие христиане, по их мнению, достойны Царствия Небесного. Мы с Маргарет были настолько возмущены, что демонстративно покинули собрание, яростно составляя списки родственников, друзей, просто хороших людей, не соответствовавших критериям отбора, и продолжали обсуждать эту тему между собой в течение долгого времени. Обсуждение продолжилось и в каникулы, которые я провела с Маргарет у ее родителей в Йоркшире.

Сейчас студенты-филологи все чаще проводят за границей целый год, изучая иностранный язык. В 60-е считалось роскошью провести даже один семестр в стране, язык которой ты изучаешь. В конце апреля нас, студентов Уэстфилда, отправили на запланированный курс в университете Валенсии. Ехать надо было с пересадкой: сначала на поезде, потом на корабле. Добравшись до места назначения, мы обнаружили, что никакого курса нет и в помине; все, что нам мог предложить университет, – это несколько лекций о Шекспире на испанском языке. На нас налагалось единственное обязательство: забрать сертификаты посещения в конце семестра (присутствовать на лекциях было необязательно). Мы сходили на одну лекцию, представлявшую собой пародию на анализ «Макбета», и решили, что с нас достаточно. В школе мне хватило Шекспира на всю жизнь; дополнительная доза на испанском была мне противопоказана. Однокурсники полностью меня поддержали, и мы единогласно выбрали пляж.

Две недели спустя все остальные так же продолжали ходить на пляж, а я лежала в своей комнате на седьмом этаже кондоминиума, прикованная к постели страшной головной болью, которую я считала последствием солнечного удара, но которая на поверку оказалась тяжелым случаем ветрянки. Я и без этого чувствовала себя ужасно несчастной. Мне очень не хватало Стивена: общение по телефону тогда не было принято, а писем он мне не писал, хотя я написала ему, наверное, сотню. Я находила утешение лишь у своих друзей из Уэстфилда, чьи посещения были той ниточкой, которая связывала меня с окружающим миром, а также у хозяйки квартиры, Доньи Пилар да Убеда, и ее дочери Марибель, доброй, как ангел, женщины средних лет. Я понемногу начала выздоравливать и выходила на кухню, где Донья Пилар давала мне уроки испанской кухни, что было значительно полезнее, чем Шекспир на испанском. Она научила меня разделять апельсин на четверти, не раздавив дольки, готовить гаспачо и паэлью и брала с собой за покупками. К счастью, сыпь на моем лице и присутствие августейшей матроны обеспечивали свободу от посягательств праздношатающихся мужчин. Вернувшись в квартиру, я сидела в гостиной, слушая две пластинки, которые привезла с собой, – Симфонию № 7 Бетховена и отрывки из «Тристана и Изольды» Вагнера, – пока меня не начинало тошнить от них. Вторая пластинка приводила меня на вершины самоистязания и душевных мук. Наконец долгожданный момент настал: я села в поезд до Барселоны, откуда должна была отправиться домой. Я покидала Валенсию с чувством облегчения: несмотря на сочность ее апельсинов и вездесущий аромат лимонных рощ, во рту осталось неприятное послевкусие постоянных сексуальных домогательств и горечь репрессивного режима, позволявшего себе запирать студентов на ночь в тюрьму и изымать компрометирующие страницы импортной газеты «Таймс» перед продажей.