— А для теоремы Гаусса?
— Теорема Гаусса — это вообще элементарная вещь.
— Интеграл по поверхности?
— Тебя учили высшей математике?
— Нет, пока.
— А что ты тогда вообще комплексуешь? С первого раза запомнил!
— Но не понял, что это.
— Очень просто. Проще только производная. Что такое производная знаешь?
— Слышал где-то.
— Это скорость изменения функции.
— Гм… — сказал Никса.
— Тогда начнем с предела последовательности. Николай Васильевич, у вас листочек есть?
— Листочек есть, — сказал Зиновьев. — Только что вы сейчас увидите?
— Факт, — согласился Саша.
И посмотрел на совершенно черный лес и чуть более светлое небо над верхушками деревьев.
— Ничего не увидим. Но предел последовательности — это настолько просто, что можно и без листочка.
К Петергофу Саша добрался до теоремы о двух милиционерах, которая у него на ходу превратилась в теорему о двух полицейских.
— Вот, Никса, есть три последовательности. И каждый член второй последовательности больше соответствующего члена первой и меньше третьей. Как двое полицейских на узкой улице, которые ловят преступника.
— Поймают?
— Если преступник между ними, то обязательно поймают. То есть, если две крайних последовательности сходятся к одному и тому же числу, то и средняя сходится к тому же числу.
Да! 179-ю школу не пропьешь. Даже, если потом всю жизнь занимался юриспруденцией.
— Понял? — спросил Саша.
— Да, — кивнул брат.
— С осени у нас уроки?
— С середины сентября.
— Расскажешь это преподу, он упадет.
— Преподу?
— Преподавателю. Кто у нас будет по матеме?
— Сухонин, полагаю. Сергей Петрович. Вряд ли что-то изменится.
— Он обречен, — сказал Саша.
Никса и правда был неплох. Саша подумал, а не применить ли к брату метод Константинова, по которому их учили в 179-й. И с тоской вспомнил листочек под названием «Предел». С эпиграфом: «Но ближе к милому пределу Мне все б хотелось почивать.…» и задачки, вроде «Доказать теорему Коши».
Потянет интересно?
— А доказывать сам будешь, — сказал Саша. — Что я тебе нанялся репетитором работать!
— Попробую, — сказал Никса.
Ландо въехало в парк Александрия и свернуло к Фермерскому дворцу.
— Николай Александрович, Александр Александрович, я буду вынужден доложить государю о вашем разговоре, — предупредил Зиновьев.
— Николай Васильевич! Если бы я хотел, чтобы это ни в коем случае не дошло до папá, я бы нашел способ поговорить с Сашей наедине, — заметил Никса.
Борис Николаевич Чичерин вернулся домой до рассвета.
Зажег свечи. Тени от подсвечника, чернильницы и перьев заколебались на столе.
Достал журнал в светлом кожаном переплете. Проставил дату.
«Посетил очередной четверг у Ее Императорского Высочества, — записал он. — Младший Великий князь поражает. — Когда вы с ним разговариваете, полное впечатление, что он ваш ровесник. Отличная ясная речь, яркие, четкие формулировки. Неплохая начитанность. Я студентов таких мало видел, не то, что гимназистов.
В то же время крайний радикализм некоторых суждений обличает в нем отрока. Чего только стоит абсурдное требование избирательных прав для женщин!
Здесь же важно не только право, но и способность! Никто ведь не выступает за то, чтобы дать избирательные права детям!
Ратовать за участие женщин в политике — это совершенно не понимать предназначения их пола. Что, впрочем, простительно для подростка его возраста.
То же о праве женщин на обучение в университетах. Полный абсурд! Вроде полетов на Луну.
В Цюрихе и Берне это есть, но только вольнослушательницами. И не на все факультеты! Медицинский я еще могу принять, но Великий князь не говорил об ограничениях. Он что их на физико-математический факультет собирается принимать? Кто же их учить согласится!
Вместе с тем, Великий князь Александр Александрович напомнил мне другого сторонника женского равноправия: Джона Милля, который в шесть лет написал свои первые работы по истории, до десяти прочитал основные диалоги Платона, а в двенадцать начал изучение высшей математики.
Но до этого лета Великий князь не проявлял выдающихся способностей и считался, куда менее талантливым, чем его старший брат.
Тем более удивительна, совершившаяся с ним перемена
Как же жаль, что не он…»
После возвращения от Елены Павловны Зиновьев места себе не находил.
Около полуночи он сел за письмо: