— Хина есть? — спросил Клешня.
— Не знаю, — ответил Славик.
Клешня пошарил внутри зипуна и вытащил пивную бутылку. Славик заметил, что рука у него изуродована. Целыми на ней были всего два пальца.
— Пить охота, спасу нет, — сказал Клешня. — Вынеси водицы.
От него исходила едкая тлетворная вонь.
— Меня ожидает учительница музыки, — сказал Славик. — И потом… меня к вам не выпустит мама.
— На колонку сбегай. Нацеди.
— А сырую воду пить разве можно?
— Можно! Канай!
Бандит запахнул полу зипуна, и на Славика пахнуло потом и жаром воспаленного тела. Клешня дрожал мелкой, собачьей дрожью весь с головы до ног, как будто его везли на телеге.
Славик сбегал к колонке, принес полную бутылку воды. Клешня брезгливо отер горлышко, сделал несколько громких глотков, оторвал от штанины тряпку, скрутил пробку, заткнул бутылку и сунул ее под себя.
— Ступай играй музыку, — разрешил он.
— А у вас случайно рубля нет? — спросил Славик.
— Сегодня нет, — ничуть не удивился Клешня. — А на что?
— Голубку надо выкупить. Самсон за рубль не отдает.
Клешня подумал.
— Клуб Дорпрофсожа знаешь?
— Знаю. Там синяя блуза представляет.
— Ну вот. А под клубом подвал. Окна — во двор. В ямах, под землей. Под решеткой. Понял? А в подвале бумаги — навалом. Понял? Больше ничего нет. Одни бумаги. Бери, сколько хочешь…
— Мне кажется, Самсон не захочет бумаги, — возразил Славик осторожно.
— А ты на базар снеси. Загони на обертку. Полтора рубля выручишь. А то два.
— А вы сами загоняли?
— Мне зачем? Мне и в форточку не пролезть. А дверь под замком. На бломбах. Понял? А ты пролезешь.
— А если там нет форточки?
— Есть. Я этот подвал с восемнадцатого года знаю. Там моего пахана запороли.
— Как запороли? Кто?
— Беляки. Дутовцы. Насмерть запороли и повесили… На фонаре. А теперь он в подвале живет. — Клешня забормотал торопливо: — К двери прислонишься, слыхать — ходит тама, дышит. Ты чего? Про мамку не надо тебе?.. Не надо?..
Славику стало жутковато, и он крикнул:
— Чего вы? Какая мамка?!
— А? Что? — Клешня вздрогнул, открыл глаза. — Нарахался? — Он осклабился. — Не бойся… Это я забылся… Бредил, да? Не бойся. Стану забываться, ты меня пни ногой, я и проснусь. Лихоманка бьет!.. Как бы не загнуться… — Он подумал. — Тут, в городе, сперва красные были, а после — дутовцы пришли… Понял? Утром — тетка бежит среди улицы. Платочком машет: «Беленькие пришли! Беленькие пришли!» Поймали пахана, ведут. А мы с сестренкой потихоньку за конвойцами. Позырить — куда. Понял? Завели его в этот самый подвал. Я — на решетку пузом. Он там разбузовался, шухер развел, чернильницу на них вылил. Они его давай пороть. А он: «Да здравствует революция! Мы — живые, вы — покойники!» Я сестренке: «Стой. Не сходи с места…» Побег домой — офицеры с мамкой играют. Усатик-черкес и еще один — пузатый. Раздели ее нагишом и играют. Понял? Пока то да се, побег обратно — сестренки нет. С тех пор ищу. Понял? Мне тогда семь лет было, ей — восемь. А ну, подбей. Сколько сейчас?
— Семнадцать, — сказал Славик. — А как ее звать?
— Позабыл, пацан. То-то и дело… Надо было ее сторожить. А я возле мамки канителился. Мамка им не дается, корябается. Они серчают. А я реву возле них. Понял? Этот, черкес, ко мне: «У вас, мальчик, есть молоточек? Принеси мне гвоздочек и молоточек». Думаю: угожу — они уйдут. Принес. Они завалили мамку на кровать и прибили к стенке.
Клешня сухо засмеялся.
— Кого прибили? — спросил Славик.
— Мамку. Гвоздем. Сквозь ладонь. Как бога. Понял? Одну руку приколотили, другая свободная. Прибили — успокоилась. «Уберите, — говорит, — ребенка». Усатик мне — пинкаря… Побег к сестренке. Сколько времени даром ушло. Знал бы, гвоздя бы им не искал… Гляжу — эти идут. Которые пороли. Понял? «Папаня там?» — «Там, там, сынок! Давно тебя дожидается». И нагайкой показывает. А нагайка мокрая. Гляжу — висит на столбе. Черный. И пенсне на носу. Он не носил пенсне: чужую прицепили, для смеха… Дурачки, чего надумали… Чужую пенсне прицепить, — он засмеялся. — Была охота… как пацаны все равно… А пахан как живой. Висит — поворачивается, висит — поворачивается…
Славик пнул его в бок.