Ну и, помимо прочего, это наемные убийцы, гладиаторы, бывшие исполнители проскрипций Суллы и Мария и, возможно, простой народ.
Всадники, ростовщики, барышники настолько хорошо сознают это, что приводят Цицерона, «нового человека», на консульскую должность.
Цицерон взял на себя обязательства: он раздавит Катилину; ибо для того, чтобы все те, кто владеет виллами, дворцами, стадами, пастбищами и денежными сундуками, могли спать спокойно, необходимо, чтобы Катилина был раздавлен.
Цицерон начинает атаку, предложив в сенате — а Катилина, не забывайте, сенатор, — предложив в сенате закон, который к наказанию, предусмотренному за вымогательство со стороны магистратов, добавлял десятилетнее изгнание.
Катилина ощущает удар.
Он хочет оспорить закон; он высказывается в пользу должников; именно этого и ждал Цицерон.
— На что ты надеешься? — говорит он ему. — На новые долговые записи? На отмену долгов? Что ж, я обнародую новые записи! Но это будут записи о продаже с торгов.
Катилина выходит из себя.
— Да кто ты такой, — вопрошает он, — чтобы говорить так, ты, жалкий обыватель из Арпина, принявший Рим за свой постоялый двор?!
При этих словах весь сенат зароптал и принял сторону Цицерона.
— Ах так! — восклицает Катилина. — Вы разжигаете против меня пожар?! Что ж, я погашу его развалинами.
Эти слова губят Катилину.
Посланцы аллоброгов, которых Катилина принимал за доверенных лиц, передали адвокату аристократии план заговора.
Кассий должен поджечь Рим; Цетег — перерезать сенат; Катилина и его помощники будут находиться у дверей и убьют всякого, кто попытается бежать.
Костры для поджогов уже готовятся.
Уже завтра, возможно, будут перекрыты акведуки!
Однако все это не склонило народ встать на сторону сената.
Катон произносит длинную речь: ему понятно, что миновали те времена, когда можно было взывать к патриотизму.
Патриотизм! Да Катону просто рассмеялись бы в лицо, его назвали бы античным словом, соответствующим нашему нынешнему слову «шовинист».
Нет, Катон — человек своего времени.
— Именем бессмертных богов, — говорит он, — я заклинаю вас: вас, для кого ваши дома, ваши статуи, ваши земли, ваши картины всегда имели ббльшую цену, чем Республика; если вы хотите сохранить эти богатства, какого бы характера они ни были, эти предметы вашей нежной привязанности, если вы хотите сберечь досуг, необходимый для ваших утех, выйдите из вашего оцепенения и возьмите заботу о государстве в свои руки!
Речь Катона задевает богатых.
Но этого недостаточно.
Богатые, как известно, всегда будут на стороне богатых; следовало увлечь за собой бедняков, наемных рабочих, народ.
Катон заставляет сенат раздать народу хлеба на семь миллионов, и народ встает на сторону сената.
Тем не менее, если бы Катилина остался в Риме, его присутствие, возможно, перевесило бы эту грандиозную раздачу.
Однако народ редко признает правоту того, кто покидает отечество; на эту тему существует пословица.
Катилина покинул Рим.
Народ возложил всю вину на Катилину.
X
Катилина направился в Апеннины, чтобы присоединиться к своему легату Манлию; у него было там два легиона, от десяти до двенадцати тысяч человек.
Он выжидал целый месяц.
Каждое утро он надеялся получить весть о том, что в Риме вспыхнул заговор.
Однако весть, дошедшая до него, заключалась в том, что Цицерон приказал удавить Лентула и Цетега, его друзей и одновременно главных руководителей заговора.
— Удавить?! — воскликнул он. — Но разве они не были римскими гражданами и разве закон Семпрония не обеспечивал им сохранение жизни?
Да, несомненно.
Но вот довод, которым воспользовался Цицерон:
— Закон Семпрония защищает жизнь граждан, это верно; однако враг отечества не является гражданином.
Довод несколько надуманный, но ведь недаром же Цицерон был адвокатом.
Войска сената приближались.
Катилина понял, что ему ничего не остается, кроме как умереть.
И он решил умереть мужественно.
Он спустился с гор и встретился лицом к лицу с консерваторами, как назвали бы их в наши дни, в окрестностях Пистории.
Битва была страшной, схватка — яростной.
Катилина сражался не для того, чтобы победить, а для того, чтобы хорошо умереть.
Он плохо жил, но умер хорошо.
Его нашли впереди всех его бойцов, среди трупов убитых им римских солдат.