— Давай дальше, — торопила Галя. Во время рассказа Гаркуши поминутно меняется выражение ее лица: она то хмурится, то улыбается, то на глазах появляются слезы.
— Ничего, добрался. Все до одной баночки притащил и своим ходом в госпиталь. Плечо болело, ну это черт с ним. Зато с полной заправкой осталась братва в боевом охранении. Мы тогда по два рейса в день делали, и все под пулями. Обратно к вечеру прибежишь, думаешь, еще денек живем-здравствуем. Так денек за деньком больше всех грузов я перетаскал. За то и орден дали...
Как-то Гаркуша сознался мне, что он авиационный механик, служил в гвардейском полку. А в подтверждение показал значок.
— Случилось со мной чепе, — объяснил он, — опоздал к полетам, машина по боевой тревоге не вылетела. Меня и турнули из авиации. Правда, как прибыл сюда, за ум взялся...
Вскоре Гаркуша выписался и ушел в бригаду морской пехоты. Ходили слухи, будто он в разведке, специализируется на добыче «языков».
Однажды ночью дверь в землянку распахнулась и внесли раненых.
— Гаркушу снова доставили, — показал санитар на носилки.
Врач приподнял одеяло, и мы увидели восковое, искаженное болью лицо.
Врач взял его руку:
— Пульса почти нет. Давайте быстро на операционный стол! — приказал хирург.
Гаркуша был ранен в живот. Его раздели и положили на стол раньше всех.
— Кровь, быстрее кровь, — торопил хирург. После выяснилось, что нужной группы крови оказалось недостаточно. И тут откуда ни возьмись появилась Кнопка.
— Возьмите мою, — сказала она, — у меня уже один раз брали.
— Какая у вас группа?
— Первая, как у него.
После операции Гаркушу принесли в палату. Почти еще целые сутки он находился без сознания. Нам, хорошо знавшим этого балагура, было непривычно видеть его совершенно неподвижным. Мы переживали за этого парня. Наконец перелом наступил, и Гаркуша открыл глаза, осмотрелся, сразу, должно быть, не мог понять, где он и что с ним произошло. Но, увидев знакомую обстановку и нас всех, собравшихся возле его койки, улыбнулся и прохрипел:
— Жив курилка!..
— М-да, определенно «собака» не та. Совершенно ясно, «собака» свежая. Это я еще ночью понял, — и майор Красильников, рослый здоровяк, с завидным румянцем во всю щеку, протянул мне полевой бинокль.
Отсюда, с наблюдательного пункта, укрытого в расщелину через амбразуру просматривался почти весь перешеек, соединяющий полуострова Рыбачий и Средний. Вся в реденьких пятнах только что выпавшего снега отчетливым рисунком вставала линия нашей обороны. Крохотными спичечными головками чернели входы в наши землянки на переднем крае и в боевом охранении. В низинах блестели маленькие озера, тянулись проволочные заграждения, а чуть дальше и выше, в гранитных сопках, на хребте Муста-Тунтури проходил передний край обороны противника. Дороги, бегущие от сопок вглубь, днем были совершенно пустынны: они оживали только ночью.
Я прильнул к окулярам, но никакой собаки не обнаружил. Комбат нахмурился и снова взял в руки бинокль.
Запищал телефон.
— Да! Ты думаешь? — Красильников впервые за сегодняшнее утро счастливо улыбнулся.
Разговаривая, он набивал табаком трубку.
— Да, я тоже так думаю! Определенно «собака» свежая...
Комбат приказал усилить наблюдение, особенно за сопкой Блин, и мы вышли. Тропинка, посыпанная желтым песком, привела нас в просторную чистую землянку командира разведки лейтенанта Берсенева.
Красильников сел, с явной симпатией посмотрел на Берсенева и просто, по-товарищески спросил:
— Ну, что у вас добренького? Гаркуша еще не приехал?
— Никак нет, товарищ майор. Прислал письмо. Пишет, надоело в отпуске. Обещает прибыть досрочно. Так что со дня на день ждем...
— Какой Гаркуша? — спросил я.
— Специалист по «языкам», — улыбаясь, ответил Красильников. — Забавный парнишка! Теперь он у нас самый главный разведчик.
— Так это тот самый Гаркуша, с которым судьба свела меня в подземном госпитале!
— Может быть! — подтвердил Красильников. — Он действительно в госпитале лежал, а после поехал в отпуск на родину. Да, видно, соскучился по ребятам, вот и спешит обратно.