Вместе с ними Агата переехала в их новый дом. Не хотела сначала, отказывалась — слишком много горестных воспоминаний было связано с тем местом. Но они уговорили. Хозяин всегда умел убеждать. И тогда, и позже…
Впрочем, она не пожалела об этом. Ей нравилось работать у Радзиевских, жить их радостями и трудностями. И развод хозяина с женой переживала почти так же тяжело, как он сам и их дочь.
Эта чужая жизнь отвлекала от собственной потери и заполняла пустоту, оставшуюся после смерти Йона. Да и просто привязалась она к ним за семь лет, что проработала у Радзиевских.
Оттого очень тяжело было потом уходить, болезненно и горько. И по своей воле ни за что бы она не ушла, но ей велели не просто покинуть дом, но и уехать из города. Как можно дальше. Уехать и никогда не возвращаться. Никогда не напоминать о себе. И самой забыть, что когда-то у них работала. Всё забыть. Вычеркнуть эти семь лет, будто их и не было.
Хозяин щедро заплатил тогда, хотел искупить деньгами свою жестокость.
Агата до сих пор с горечью вспоминала то дождливое осеннее утро, когда водитель хозяина, бесчувственный Голем, отвёз на вокзал её и новорождённого Эрика. Сам хозяин не вышел даже попрощаться, словно спрятался в огромном особняке от надсадного плача младенца. За малыша было обиднее всего — уж он-то ни в чём не виноват…
А может, и хорошо, что господин Радзиевский не вышел — после такого она и не хотела смотреть в его холодные глаза, настолько велико было её разочарование.
Агата уехала за тысячи километров и сдержала своё слово: не вернулась, ни разу о себе не напомнила, никому ничего не рассказала. Даже Эрику. Он вырос, думая, что его отец — Йон Маринеску, который погиб ещё до его рождения. Да она и сама за эти семнадцать с лишним лет почти забыла Радзиевских. Точнее, не так, не забыла, конечно, но научилась не думать и не вспоминать.
А вот теперь, когда все кругом будто ополчились против её мальчика, вспомнила.
Да, ей велено никогда их не тревожить, и она бы не стала, ни за что бы не стала, если б не обстоятельства… Если бы могла хоть как-то повлиять на ситуацию. И видит Бог, она сделала всё, что было в её силах: влезла в долги, писала в разные инстанции, оббивала пороги, даже ходила к отцу Шулепова тайком от Эрика. Ломая себя, унижалась, умоляла, обещала денег, лишь бы дело закрыли. Он же разговаривал с ней как со швалью, брезгливо кривя верхнюю губу: в колонии ему место или в дурке… раньше надо было думать, когда оставила своего ублюдка… наплодят отбросов, а потом ходят тут на жалость давят… гроши свои суют…
И когда адвокат заявил: "Лучшее, что здесь можно сделать — это признать всю вину и раскаяться в суде, попросить прощения у пострадавшего", Агата осознала чётко: это конец. Её упрямый Эрик никогда этого не сделает.
— Так уговорите его! — настаивал адвокат. — Он же должен понимать, что в этом случае приговор будет гораздо мягче. Дадут меньше и потом можно по УДО выйти.
Она лишь качала головой. Адвокат ещё долго разглагольствовал, но она уже слушала его вполуха. Тогда и пронзила мысль: Радзиевские… Откуда-то взялась необъяснимая уверенность: если кто и сможет остановить эту махину и помочь мальчику, то только они.
Правда, как с ними связаться — она понятия не имела. Вдруг они вообще из страны уехали? Она не следила за ними, запрещала себе даже интересоваться судьбой их семьи, потому и не знала о них ничего.
Но оказалось, из страны они не уезжали, только перебрались в столицу, где господин Радзиевский занимал теперь очень высокий пост.
Агата на удачу позвонила в его приёмную, попросила соединить с ним, но ожидаемо услышала равнодушный отказ. Еле удалось упросить девушку передать ему личное сообщение. Впрочем, одними просьбами она бы ничего не добилась от этой вышколенной куклы с бесстрастным, словно механическим, голосом.
Тогда стыдясь своих слов, Агата пригрозила:
— Послушайте, девушка, у меня к нему чрезвычайно важное личное дело. Если я сегодня не смогу обсудить его с господином Радзиевским, то мне придётся обсудить это с кем-нибудь другим. И уверяю вас, ему это очень не понравится. И крайней окажетесь вы. Потому что могли предотвратить огласку, но не стали.
— Это шантаж?
— Это предупреждение. Так что найдите способ передать ему мой номер телефона. И скажите, что Агата Маринеску очень желает поговорить с ним по поводу Эрика. Это всё.
— Я постараюсь, — сухо сказала девушка, — но ничего обещать не могу. Господин Радзиевский всегда очень занят. К нему нельзя просто подойти и… Но я постараюсь.