Выбрать главу

В беседу снова вмешался стриженный под ежик господин Хофман.

— Хасавютовскую капитуляцию России подготовил и подписал генерал Лебедь. Как вы решите с ним?

— Господин Хофман, я вообще таких вопросов не решаю. Прерогатива привлекать к ответственности и судить принадлежит прокуратуре и суду. Инициатива должна исходить от общества.

— Скажите, господин генерал, — Джек Батлер старался не дать немцу себя обойти, — все что сказано вами сейчас, было согласовано с министром обороны, премьер-министром и президентом?

— Мистер Батлер, приглашая меня не беседу, вы и ваши коллеги просили откровенно изложить взгляды на происходящее. Я их вам коротко изложил. А поскольку это взгляды личные, согласовывать их ни с кем не намеревался. Если вам интересно узнать, что думает министр обороны, то обратитесь по адресу Арбатская площадь дом два. Взгляды премьер министра можно выяснить на Краснопресненской набережной.

— Вы не рискуете, делая такие заявления?

— Чем, службой? Может быть. Но здесь я каждый день рискую жизнью, разве не так?

— Как вы оцениваете действия правительства в данной ситуации?

— Оно нам не мешает.

— Значит ли это, что армия заставила Кремль считаться с собой?

— В какой-то мере. Правда, куда большее значение имеет изменение общественного мнения. Террористические акты в Центральной России заставили население понять, что пришло время ликвидации бандитизма.

В Шалманове с удивительной органичностью сочетались замашки паренька, выросшего во дворе рабочего поселка, где авторитет и влияние устанавливались только на основе кулачного права и грубоватая военная интеллигентность, заложенная воспитателями военного училища, затем отшлифованная за годы учебы в военной академии. Генерал никогда не стеснялся открыто выражать свое мнение, причем умел делать это с тонкой желчностью, которая нередко доводила до белого каления его начальников.

Сейчас он сидел выпрямившись и внимательно слушал журналистов.

— Генерал, насколько я понял, вы против переговоров?

— С террористами, да. С другими я веду их каждый день. Сегодня перед вами встречался с муллой, с местными предпринимателями и старейшинами одного аула.

— Это не то. Имеется в виду легитимное правительство Чечни.

— Пожалуйста. Только пусть представители такого правительства докажут, что владеют ситуацией в Чечне. Для этого от них потребуется сдать мне главных террористов…

— Главные — это Басаев и Хаттаб?

— В том числе и они. Для начала переговоров будет достаточно одного из них.

— Они вам нужны живыми или мертвыми?

— Живыми.

— Почему так?

— Вероятность, что кто-то из них будет убит в бою велика. Поэтому мне нужно быть уверенным, что их арестовали и выдают те лица, которые претендуют на право вести переговоры.

Шалманов потянулся к стакану, налил его до половины из термоса и выпил.

— Что вы пьете? — сразу же поинтересовался Батлер..

— Не волнуйтесь, это не кока-кола. И не пепси. Я человек другого поколения и выбрал русский квас.

Распрощавшись с прессой, Шалманов вернулся в палатку, где располагались операторы, круглосуточно работавшие. Здесь его уже ожидал полковник Бойко.

— Георгий Петрович, — сказал он, перехватив генерала у входа, — группа, которой поручена разведка глубинного объекта, готова к выходу. Вы знаете, о чем я. Нужна только ваша команда на предоставление вертолета.

— Максаков, — Шалманов повернулся к одному из офицеров. — Полковник тебе даст координаты, а ты обеспечь доставку туда его людей. Вертолетом.

Попрощавшись с Шалмановым, Бойко вышел. А через минуту в штабную палатку вошел генерал-майор Мохнач, сразу создав впечатление, что внутрь полога невесть с какой целью втиснулся шкаф. Широколицый, скуластый, с узким разрезом глаз, он дышал свежестью, здоровьем и уверенностью.

На него сразу обратились все взоры.

Армия — большая российская деревня. Здесь многие знают друг друга в лицо, а ещё больше понаслышке. У генерала Мохнача была своя, особая слава, делавшая в офицерских кругах его фигуру одиозной.

Тарас Григорьевич Мохнач начинал службу как любой профессиональный военный. Воевал в Афганистане. Отличился в боях под Хостом. Неплохо проявил себя в командовании подразделениями и был быстро выдвинут на новую должность. Из Афганистана по замене попал в Западную группу войск, принял под командование мотострелковый батальон. Этот период службы Мохнача по времени совпал с началом развала Советской армии и выводом войск из Восточной Германии. Пользуясь моментом, Мохнач провернул аферу, незаконно продав две новых транспортных автомашины. Афера раскрылась. Ему грозило увольнение из армии с позором, но все для подполковника закончилось благополучно. Когда решался о привлечении Мохнача к уголовной ответственности, он оказался в Москве. Здесь срочно потребовались офицеры, которые должны были принять участие в расстреле Белого Дома. Мохнач без колебаний дал согласие и оказался на Арбатском мосту в составе команды карателей. Это обеспечило Мохначу прощение прошлых проступков и быстрый карьерный рост, но уважения в офицерском кругу не прибавило. Жандармов в армии не жалуют.

Сомнительные заслуги Мохнача отметили назначением на должность командира полка морской пехоты. Позже его наградили медалью, затем орденом мужества.

Обо всем этом в армейской деревне, население которой заметно уменьшилось после сокращения войск прекрасно знали и полковника, ставшего генералом, принимали настороженно.

Шалманов до сих пор не встречал Мохнача, но знал о нем многое. В генерале, выходце с Арбатского моста, Шалманова не устраивало многое. Будучи командиром полка морской пехоты в первую чеченскую войну он послал в бой батальон новобранцев, отдав его под командование офицеров, от которых хотел избавиться в силу их профессиональной малопригодности. В бригаде нашелся лишь один офицер — подполковник Полуян, который отказался вести в бой юнцов, прослуживших в армии всего несколько месяцев. Он просил дать ему небольшой срок, чтобы привить солдатам элементарные навыки поведения под огнем. Подполковника обвинили в трусости, в нежелании исполнить приказ и отдали под суд. Суд состава преступления в действиях Полуяна не обнаружил, его оправдали, однако из армии вышибли.

Необученный батальон под командованием офицера, который не имел боевого опыта, попал в горной Чечне в засаду и понес ужасающие потери. На судьбе Мохнача это не отразилось. Более того, некоторое время спустя он был повышен в должности и стал генералом.

На море с давних пор существует благородное правило, по которому капитан, потерявший корабль в силу собственных ошибок или недостаточного профессионализма, предстает перед судом. Спасая остатки своей чести, морские офицеры предпочитают уйти в пучину с тонущим кораблем, чем предстать живыми перед судьями на земле.

На сухопутье иные понятия о морали.

Бездарный российский военачальник генерал Грачев, вошедший в историю боем на Арбатском мосту, а потом запустивший чеченскую мясорубку, похвалялся тем, что под его водительством «восемнадцатилетние юноши умирают под Грозным с улыбкой на губах». Это циничное заявление заставило содрогнуться тысячи матерей и отцов, чьих сыновей обрек на смерть преступник, которого президент назвал «лучшим министром обороны России».

Морской закон не коснулся Грачева.

Позже, когда выручая своего министра другой генерал из грачевского птичника подписал в Хасавюрте капитуляцию и остановил войну, Грачева не отдали под суд, а пустить себе пулю в лоб у него не хватило смелости.

Шалманову, вояке, который тащил на плечах груз двух кровавых авантюр — афганской и первой чеченской — было неприятно видеть Мохнача, но не принять явившегося к нему командира дивизии он не мог.

— Генерал, — голос Шалманова прозвучал совсем по другому, чем на встрече с журналистами. Там в нем не угадывался металл командирской воли. Здесь он звенел в каждом слове. — Чем обязан вашему появлению?