«Первое. Неделимый, пожалуйста, пусть будет первое».
— Вам понравилось джелато?
Э-э-э-э-э-э…
— Да, ваше преподобие, спасибо. Было очень вкусно.
Если верить Клавдию. Которому Иветта его скормила вместе со своими куцыми знаниями о высоком искусстве джелатьере — как говорится, чем богаты, тем и потчуем.
— Я рад, — кивнул Хэйс. И, чуть помолчав, добавил: — Хотите чаю?
И если честно, хотелось чаю не особо, вот только крайне любопытно было, откуда же его собирались доставать.
— Не откажусь, ваше преподобие.
Разгадка оказалась до разочарования банальной: из воздуха — Хэйс выразил изменяющее намерение, и в его ладонь легла крупная тёмно-коричневая (не серая, ну надо же!) фляга, которая наверняка являлась согревающим проводником; у Иветты подобная тоже была, валялась в чемодане в ожидании следующего путешествия — интересно, Отмороженный что, к этой встрече на Лестнице в небо заранее готовился, или… предпочитал всегда иметь под рукой горячий чай, ведь он… может внезапно зачем-то пригодиться?
(Не угадаешь же — с Пришибленными Приближёнными.).
Чашки всё также, из воздуха, материализовались не чайные, а человеческие: большие, высокие, с широкой ручкой — такие приятно обхватывать, чтобы согреться, и Иветта одобрила бы их всем сердцем, если бы не одно но.
Обе они — одинаковые — были чрезвычайно яркими. Карминово-красными, в якобы «пятнах краски» множества цветов: голубой, изумрудной, оранжевой, лиловой, кукурузной, ультрамариновой… Нет, Иветте-то, с её выбранным и продолжающимся Протестом, пожалуй, даже шло, однако в руках Хэйса подобная пестрота смотрелась… крайне чужеродно.
Абсолютно, чуть ли не чудовищно дико. Словно ошибка в воплощении намерения — или издевательская насмешка.
(И каким же странным казалось то, что у него такие чашки вообще имелись. Но впрочем, мало ли… У каждого во всём, включая и выбор посуды — свои вкусы.).
— Спасибо, ваше преподобие, — сделав осторожный глоток, искренне сказала Иветта. Чай был отличным: не горячим, а тёплым, средней крепости; чёрным, с… вроде бы бергамотом и жасмином — очень мягким и приятным, и даже сахар, против обыкновения, просить не тянуло.
В отличие от объяснений.
Чайные посиделки на растущей из Вековечного Монолита «Лестнице в небо» — это, конечно… мило; это потрясающий (от ногтей на ногах до кончиков волос на голове — потрясающий) опыт, забыть который не хочется и не выйдет, но Хэйс ведь не был его сильнейшество Лихтом, сделавшим то, что он сделал, «скорее всего, просто так».
С Хэйсом всё было одновременно проще и сложнее: у него наверняка имелась некая цель.
Так в чём же, в чём она заключалась?!
Чай был упоительным. Лестница — внушительной и прохладной, но не до неудобства. Воздух — чистым, свежим и непрерывно весенним; небо — затянутым облаками и недосягаемым при всей близости, вершина горы — искусственно плоской…
— Я полагаю, что вам будет легче… смириться с ситуацией, сложившейся на Каденвере, если вы будете понимать её истоки. Мне хотелось бы пояснить вам причины Воли Архонтов, а также их последующих решений — но сделать это я могу только при условии наличия Купола Безмолвия. Если вы согласны на него и готовы меня выслушать, то… я полагаю — я надеюсь — что вам многое станет ясно. Однако вы не обязаны соглашаться. Мы можем просто допить чай, после чего я верну вас в Университет в целости и сохранности. Клянусь, вам ничто не угрожает, каким бы ни был ваш ответ.
К своей цели Хэйс перешёл совершенно внезапно.
Иветта, выслушав неожиданную тираду, чуть не вывернула чашку на себя и мозги — наизнанку.
«А… покорнейше прошу прощения, но с чего вдруг — такая честь?»
И Купол Безмолвия. Неделимый, Купол Безмолвия — доступное лишь Архонтам и их Приближённым воплощение условного изменяющего намерения, которое действует до самой смерти.
(Формальное определение которого очень схоже с формальным определением части проклятий, однако отсутствует «вредоносный умысел», а потому всё, разумеется, нормально, и полностью в рамках магического закона.).
То, что происходит в пределах Купола Безмолвия, физически невозможно вынести наружу: при попытке каким-либо образом передать случившееся и сказанное — проговорить, записать, выразить рисунками или пантомимой… — тело целиком сковывает паралич, не проходящий до, собственно, прекращения попыток.
Факт забавный: под воплощение попадают все, кто находится в очерченных пределах, без исключения — «клятвой молчания» связывается и выражающий намерение, и даже Архонты, в какой бы роли те ни выступали. Факт удручающий: как это работает, неясно вообще (да-да-да, сложная цепь, «созидание купола, изменяющего тело так, что при условии поползновения на разглашение, его состояние временно изменяется на парализованное…» — пустые слова на пыльных страницах, ничуть не раскрывающие, как именно). Факт утешающий: за два тысячелетия никаких побочных эффектов обнаружено не было.
Вроде бы. Насколько известно — их не имелось.
(И мама очень мало что могла рассказать о своём пребывании в Оплоте Страха, но… но с ней — слава Неделимому; спасибо, спасибо, спасибо — всё было хорошо вот уже пятнадцать лет.).
Многие сотни лет многие сотни магистров пробовали воссоздать Купол Безмолвия, хотя Архонты не единожды утверждали, что ничего не выйдет и дело не в силе (но тогда в чём?!). Заканчивались подобные потуги ничем в лучшем случае и искорёженными жизнями — в худшем.
Этельберт Хэйс был Приближённым, причём поклявшимся не вредить; и допустим, ему можно довериться — в этом, хотя бы здесь и сейчас, вот только…
Есть ли ценность у знания, которым нельзя поделиться?
Что делать с ним — застывшим, замкнутым и запертым?
Станет ли от него легче?
(Станет ли она лучше понимать маму, разделив её опыт?).
Стоило ли оно того?
Нет. Нет. Определённо не стоило.
— Хорошо. Хорошо, ваше преподобие. Я согласна.
Но Иветта Герарди была дочерью Вэнны Герарди; четыре года скакала по всему Материку, а затем поднялась в небо на две тысячи километров, и всё — исключительно чтобы удовлетворить любопытство, так ей ли было отступать теперь?
(Как, выбрав побег, потом смотреть в глаза той, кому выбора в своё время не предоставили?).
И неясно, что было более пугающим: ожидание, очередная улыбка Хэйса или… сочетание из «очередная», «улыбка» и «Хэйса».
— Спасибо вам, эри. Минуту.
«Ага. Поторопись, пожалуйста — не хочу успеть передумать».
И следовало отдать ему должное: всё у него было прекрасно со скоростью и грацией — «вложенные намерения» являлись делом далеко не тривиальным; у Иветты ушли долгие годы на то, чтобы (в основном, в большинстве — обыденных — случаев; почти) перестать спотыкаться и мысленно, и в жестах при воплощении «созидания, которое изменяет, если»; для Хэйса же это словно бы было игрой.
На фортепьяно. Отточенной бесчисленными часами практики. Привычной, пропитавшей кости и плоть, и потому — виртуозной.
Хотя почему «словно бы»? Ему лет-то сколько? Небось дохрена-дохренища — а раз так, то завидовать… ну… просто бессмысленно.
Он наверняка жил дольше, чем мама, и ещё умудрится её пережить; она же в Оплоте Страха — в течение того проклятого, бесконечного года — регулярно чувствовала…
…очевидно… ничего.
Хэйс закончил жестикулировать, и опустил руку, и сказал:
— Готово.
И Иветте очень хотелось спросить: «А вы уверены?»
Конечно, не всякое изменяющее намерение ощущалось (в конце концов, самые неприятные и жуткие проклятия характеризовались скрытостью), но ей почему-то казалось, что это должно обязательно. Впрочем, Оплоты ведь никому ничего не должны — как и вытекающее из них, так что всё логично.