Когда машина вылетела к центру поляны, там уже стоял легковой газик с белым флажком — посредник наблюдал за высадкой десанта. Лихой хозвзвод открыл огонь по парашютистам прямо из кузова. Когда же они один за другим стали приземляться, солдаты кинулись «гасить» парашюты. Ветер упрямо надувал купола и пытался свалить с ног упирающихся десантников. Их было немного — человек двадцать.
— Молодцы, вовремя подоспели, — похвалил посредник, пожилой подполковник. — Что это за подразделение? — спросил он старшину Рябова, который стоял возле автомобиля.
— Хозвзвод первого батальона, товарищ подполковник, — доложил старшина.
— Очень хорошо, — посредник записал что-то в блокнот. — А кто старший?
— Старшина Рябов.
— Теперь позовите мне командира десантной группы.
— Есть! — ответил старшина и, широко расставляя короткие ноги, побежал по лугу.
— Ваша разведывательная группа уничтожена, — объяснил посредник подошедшему офицеру. — Я это зафиксировал, но вы продолжайте действовать по намеченному плану, учитесь.
В это утро завтрак прибыл в роту с большим опозданием.
— В чем дело, товарищ старшина? — грозно спросил командир батальона.
— Десант уничтожали, — бодро доложил Рябов.
— Какой еще десант? Я вас на хозвзвод поставил — людей кормить, а не в войну играть! Батальон из-за вас на исходный пункт опоздать может!
Майор разгневался не на шутку. Да и сам старшина понимал: виноват. «А все этот Мечников! Ну, погоди, — грозился Рябов, — я тебе выдам за сегодняшние фокусы!»
Мечников тоже слышал, как распекают Рябова. Ему было жаль старшину, хотелось подойти и все объяснить комбату. На «гражданке» Мечников так и поступил бы, но в армии нельзя.
Старшина вернулся от командира батальона подавленный. Он исподлобья глянул в сторону Мечникова и, стоя к нему боком, процедил сквозь зубы:
— Два наряда вне очереди. В воскресенье вместо кино будешь мыть…
Это была «высшая мера». Наряд — это еще куда ни шло, а лишить солдата воскресной кинокартины!
— За что, товарищ старшина?.
— За что? — Старшина вонзил белые от гнева глаза в Мечникова. Так же неожиданно, как сорвался на крик, вдруг понизил голос до шепота и просипел: — За инициативу твою вредную, за подвох!
* * *
Разбор учений проводился в поле. На шнур, натянутый между двумя шестами, повесили красивые разноцветные схемы. Офицеры и солдаты сидели перед этими схемами на траве, поджав ноги. Разбор делал командир дивизии — моложавый генерал, представительный и величественный. Генерал говорил веско и убедительно. Когда анализ боевых действий подошел к десантированию разведгруппы, генерал отложил свои записи.
— Хочу особенно отметить, товарищи, смелые и находчивые действия старшины Рябова. Обнаружив высадку парашютистов, он, не теряя ни минуты, принял правильное решение и уничтожил десант своим хозяйственным взводом. В условиях применения атомного оружия, когда понятие фронта и тыла становится весьма относительным, любое подразделение должно уметь вести бой и действовать инициативно. Командир хозяйственного взвода старшина Рябов может служить для всех достойным примером. Подойдите сюда, товарищ старшина.
Рябов, стараясь чеканить шаг, слегка приседая от усердия и оттопыривая полусогнутые руки, приблизился к генералу.
— За умелые действия и находчивость награждаю вас часами, товарищ старшина, — генерал протянул назад руку, и адъютант положил ему на ладонь коробочку.
— Служу Советскому Союзу! — истово ответил Рябов, и все присутствующие зааплодировали.
Кровь в груди старшины перекатывалась могучими волнами, мир для него в эти минуты был заполнен только одобрительной улыбкой генерала. Рябов вернулся на место, потрясенный неожиданной похвалой. После окончания разбора к старшине подходили однополчане, поздравляли, жали руку. Протиснулся и командир батальона, он тоже потряс руку сверхсрочнику и весело подмигнул.
Рябов понял: майор простил ему опоздание завтрака и хочет, чтобы утренний неприятный разговор был забыт. На душе стало легко и еще более радостно. И вдруг Рябов вспомнил: «А как же Мечников? Ведь это он кашу заварил. Я даже слышать не хотел о том десанте!» Старшина глядел на часы, они весело тикали, а сердце его билось все медленнее и глуше. «Как я ему в глаза смотреть стану после этого? Может, пойти к генералу и сказать, что часы положено вручить Мечникову?»
Старшина посмотрел на часы. Красивые, сверкающие, они теперь отсчитывали время, которое он, Рябов, тратил на принятие решения. Жалко отдавать такие хорошие часы! А главное, трудно лишить себя генеральской похвалы. «Надо было сразу обо всем сказать. Все было бы в порядке. А я смолчал, вот и получается, что теперь я не герой, а подлец».
Он поднялся и, тяжело ступая, направился к месту, где располагалась на отдых рота. Ему хотелось и в то же время он побаивался встретиться с Мечниковым. «Просто пройду мимо него. По лицу увижу, что он думает».
Рябов приблизился к ровной площадке, на которой рядами лежали вещевые мешки, скатки и снаряжение. Солдаты плескались у ручья, их рубашки белели вдоль берега. Старшина пошел по мягкой, влажной земле у самой воды и вдруг увидел Мечникова. Он узнал его по мускулистой спине и круглой стриженой голове с отрастающим «ежиком». Солдат умывался.
Делая по пути замечания, старшина двинулся прямо на Мечникова.
— Шевцов, не вытирайте полотенцем ноги!.. Бумагу не разбрасывайте, Трофимов, вам же собирать придется!
Солдаты вскакивали, вытягивались перед старшиной. Они быстро и беспрекословно выполняли все его команды, и это ощущение власти вдруг вернуло Рябову привычную уверенность в себе. Он остановился, тяжело поглядел в сторону Мечникова и зло подумал: «А какого беса я буду перед этим первогодком каяться? Пусть думает, что хочет. Молод меня судить! Я двадцать лет служу».
Старшина круто повернулся и, покачиваясь из стороны в сторону, зашагал к своим кухням.
Мечников вел себя как обычно — неспокойно. То он готовил рядового Ходжаева, чтобы тот выступил на собрании на узбекском языке — в роте много было узбеков, плохо владеющих русским. То сколачивал баскетбольную команду и бегал по соседним подразделениям — просил на часок спортивную форму. То уходил со взводом в караул и возвращался через сутки. О часах и учении он не обмолвился ни словом, но старшине казалось, что солдат смотрит на него при встречах с укором и будто ждет чего-то.
Однажды Рябов застал Мечникова в ленинской комнате одного. Старшина не выдержал, подошел, спросил:
— Вы почему на меня вопросительно смотрите?
— А почему вы меня об этом восклицательно спрашиваете? — сухо ответил солдат и встал перед старшиной, как это было положено.
Рябову казалось, что часы заполнили своим тиканьем всю комнату. В напряженной тишине они вдруг затарахтели, как простой железный будильник. Старшина почувствовал: лицо его стало горячим и в висках затукали жилки. Рябов быстро отстегнул ремешок и, оглянувшись на дверь, протянул часы Мечникову:
— Возьми ты их, пожалуйста. Твои они. Замучили меня, проклятые!
Теперь смутился Мечников:
— Да что вы, товарищ старшина. Я такого даже в мыслях не имел…
— Куда же их девать! Не выбрасывать же подарок!
— Зачем выбрасывать — носите. Мало разве вы сделали за свою службу хорошего?
— Ты, парень, пойми, не виноват я. Посредник все напутал…
Мечников окончательно растерялся. Он заторопился сказать хоть что-нибудь, лишь бы поскорее прервать эту тягостную минуту молчания.
— Я вас очень уважаю, товарищ старшина. Очень. И не говорите так, пожалуйста. Давайте никогда не будем вспоминать об этом.
Они разошлись смущенные, не чувствуя облегчения от состоявшегося разговора.