Свет возможен от проезжающих машин. Хотя тоже невозможен. Машины проезжают редко. Фары включать нельзя. Вдобавок фары забраны крышками с узкой щелью, над которой и под которой маленькие козыречки. Но такие тоже в городе не включают. Только на полевой дороге. И в местах боев.
...Когда промываешь самописку, воду в стакане надо менять. Меняешь, выплеснув использованную в помойное ведро на выстуженной кухне, набираешь ковшом из ведра чистую, наливаешь в стакан, проливая, конечно, малость на сразу захолодевшую руку.
Теперь в воду уходят облачка серые: одно темней, другое светлей, а одно опять темней - это если сунул перо глубже. Они между собой плохо смешиваются и видны по отдельности - точь-в-точь выхлопы невидимых каракатиц или дымы маленьких разрывов.
А в классе темнота уже совсем, хотя в ней вроде как шевельнулась черная фигурка.
- Испугался?
- Н-не... То есть... Вы неожиданно...
- Один? Так поздно?
- Где ж поздно? Вторая смена час назад кончилась.
- Темно. Иначе и быть не может - декабрь и война. Улицы в снегах.
- В декабре всегда темно... А война - само собой. Вы инспектор?
- Да нет... Просто взял и зашел. Ты-то что тут делаешь?
- А вы в окно поглядите...
Облокачиваемся на подоконник и глядим. Внизу - темный снег и тусклые сугробы. Меж сугробов черные пеньки. За пеньками позади снеговой дороги низкие строения. На крышах снег. Но тоже темный. Пеньки точь-в-точь как по железнодорожным косогорам. Поезд встал намертво. Уткнулся в заносы. Огни в его топках совсем не горят. Пассажиры разбежались. Машинист с проводниками ушли к Махно. Косогор. Потухший поезд. Однако пеньки шевелятся! Это маленькие люди!
- Почему они там?
- Ждут.
- Кого?
- Наверно, меня.
- Зачем?
- "После уроков не выходи" сказали...
- Откуда они взялись?
- Марфинские...
- Марфинские? Ну да. Шарашка. В круге первом.
- Шарашка не там. Шарашка - вон. На ней польских орлов и значки "Гвардия" делают. А с круга не первый, а семнадцатый до площади Пушкина и тридцать девятый - к вокзалам ходят.
- Я про другой...
- Про какой?
- Про такой...
Он садится за парту и, уперев локти в крышку, обхватывает голову озабоченными руками.
Их сейчас не разглядеть, а жаль. Получилось бы увидеть многоразличные знаки времени. Особенно между указательным и средним пальцами, ибо подливание чернил в непроливайки производилось небрежно и почему-то дополна, так что, когда макаешь, перо и жестяночный над ним патрончик оказывались целиком мокрые. Если же макать в пузырек, то чернилами тоже пачкались перо и жестяная часть, а пальцы - средний и указательный - на нее как раз приходятся. Палочка же - она тоже в чернилах - приходится между указательным и большим. Поэтому в чернилах - всё. Язык и рот - они слюнявили грифель химического карандаша - тоже. Еще - в том месте, откуда растут указательный и средний, - чернилами нанесено междуножное женское место - волосяной треугольник и щёлка, а повыше скобками буфера с точечками лиловых сосков.
Детские руки - вдохновенный изобразитель всяческого непотребства. И не только путем сования указательного пальца в кольцо из большого и указательного пальцев другой руки. Нарисованный щелевой женский орган правдоподобно соединялся с мужским, торчащим в виде спичечного конца с головкой, зажатого между указательным и средним пальцами другой конечности.
Если имя твое в четыре буквы, они тоже нанесены на фаланги, а на подушечках изображены разные рожицы - дохнул на кончик пальца и оттиснул на странице чужой тетрадки - хорошо, если не посредине, но рукоприкладство за это все равно неизбежно.
- А если не давать себя в обиду?
Он поднимает озабоченную голову.
- Не пробовал.
- Почему?
- Не знаю... Боюсь, во-первых... И со всеми не подерешься.
- А ты по очереди. Сперва психани. То есть потеряй от злости голову. Потом избей кого-нибудь до крови. Самому, конечно, тоже достанется, но это не важно! Зато все поймут, что лучше не связываться. Простое дело, потренируйся сперва.
- Не с кем. И потом - пусть я хоть скольких отметелю - всех не получится.
- У Манды получилось.
- У Манды ребята. Хованские.
- Внизу которые?
- Внизу марфинские! Забыли? А они только казанских боятся, которых Кулек приводит. Он опять на месяц исключен. Из штанов на уроке достал...
- Помню такое...
- Мы все вытаскиваем. Сравниваем.
- Почему же исключили его одного?
- Над партой здорово виднелось...
Забыл, кстати, про записанные на руках шпаргалки - например, когда после "ц" пишется "ы": цыган, цыкать, цынга, цыновка, цыпленок, цыпка (цыпки, между прочим, имеются у многих тоже). В каких-то из этих слов сейчас пишут "и", так что между стародавним "ы" и новоуказанным "и" - панцырь, цырюльник, цыбуля, цыбик, цыц - целая жизнь прошла. "Цыц" наверняка оставили как было. Но с кого же теперь требовать возмещения урона по причине "ы"? Я что - напрасно, значит, ходил в неуспевающих из-за невыученных исключений?!
...Воду приходится менять многократно. Серые облака в стакане не кончаются. И промывай хоть год - самописку, которая была вначале, не отмоешь. Да и зачем? Мыл-мыл, а потом набрал снова фиолетовых, и они сразу пошли засыхать, и пипетка слиплась, и грязь под перо набилась... Ничего ведь нету - туши нет, чернил нет, перьев нет. Ластики - сухие. Резинки в шароварах сухие.
И тут обнаруживается, что что-то все-таки есть! Есть пишущие устройства, рук не марающие! В один прекрасный день на маленькой своей улице, где новых вещей и предметов вообще не бывает, в руках некоего сверстника ты видишь замечательное вечное перо. С черным колпачком, с темно-золотым корпусом, по которому елочкой идут черно-золотые, переливающиеся перламутром полоски. В тыльном оконечье эта невидаль завершается черным же эбонитовым концом, и перо у нее золотое, и вида она невиданного. И не пипетка в ней, а, отвинтив хвостовичок, надо крутить стержень, чтобы по некоему червяку - по архимедову винту какому-то! - стали вбираться из пузырька чернила. Это я сейчас представляю так ее устройство, потому что видел много лет спустя похожие. Тогда же было только изумление и потрясение - крутишь, а чернила поступают!
Мы водимся как раз втроем. Я, владелец ручки и еще один. И я ее краду. Владелец, исключая заподозрить меня, подозревает третьего. А я покражу никому не показываю и, конечно, ею не пишу, зная, что, стоит вкрутить в нее домодельную жижу, механизм умрет, а золотое перо с исподу забьется черным и липким.