Снизу, из главного подъезда, где был штабной пост, позвонил часовой и доложил, что из центрального совета прибыл какой-то особый отряд во главе с бабой Эвой Хас. Ласло Киш приказал пропустить.
Эва Хас не заставила себя долго ждать. Оттолкнув от двери часового, влетела в «Колизей». Ей лет тридцать. Впрочем, может быть, и больше, и меньше – трудно угадать ее возраст. Огненноволосая, наштукатуренная, с тонюсенькими бровями, наведенными где-то посредине лба. В зубах американская сигарета. На шее автомат, тоже американский.
На Эве дорогое, из черного букле платье, подпоясанное солдатским ремнем, за поясом новенький кольт. Поверх платья небрежно накинут норковый, порядочно испачканный жакет с чужого плеча.
Вслед за атаманшей ввалились несколько молодых «национал-гвардейцев», удивительно похожих друг на друга: у всех усики, все под градусом, в черных тесных беретах, кожаных куртках, все нагловато усмехаются.
– Кто здесь комендант? – спросила Эва Хас.
– Предположим, я и есть комендант, – лениво откликнулся Ласло Киш.
– Ты?.. Такая замухрышка! Разве не нашлось солидного гвардейца для комендантской должности?
– Эй, Стефан, научи эту девку уважать комендантов революции!
Начальник штаба выхватил пистолет и пошел на Эву Хас. Но шесть ямпецев с автоматами, готовыми к бою, встали между своим атаманом и Стефаном.
Эва Хас оттолкнула телохранителей и бесстрашно шагнула к Ласло Кишу.
– Не шуми, комендант! Поверила! По делу я к тебе. Из центрального штаба. Отряд особого назначения под моим командованием поступает в твое распоряжение для проведения операции «Кинирни». Вот мандат.
– Так бы сразу и сказала. Все вооружены? Как с боеприпасами?
– Хватит! Мы будем экономить. – Отвернув полу мехового жакета, она показала нейлоновую веревку, притороченную к ремню. – Дешево и сердито!
Киш достал из кармана еще один список, протянул Эве.
– Десять адресов. Хватит на сегодня? Она прочитала список и скривилась.
– Ни одного видного деятеля… Что ты мне даешь, комендант? За такой мелочью я не буду охотиться.
– Пожалуйста. Могу предложить и деятелей. – Киш достал еще один список. – Тех, кто обведен красным карандашом, можно уничтожить на месте, остальных доставляй сюда.
– Это бюрократизм, комендант! Буду я разбираться, где красный, где черный. Всех под одну гребенку выстригу.
– Ладно, давай стриги, черт с ними.
– Ну вот, договорились! Есть потребность подкрепиться. Эй, красавчики, угощайтесь!
Эва Хас наливает в бокалы водку и обносит своих телохранителей. Все чокаются. Эва запила водку красным вермутом. Опрокидывая стакан, она увидела на пороге боковой комнаты Дьюлу и Жужанну. Они смотрят на нее с откровенным презрением. Эве Хас давно безразлично, как на нее смотрят мужчины. Всяких навидалась. Но женщины… Им она никогда не прощала высокомерия. Теперь и подавно не простит.
Подошла к Жужанне, дохнула в ее бледное, измученное лицо водочным перегаром.
– Ну, чего вылупилась на меня, княгиня? Не люба я тебе, да? Почему онемела? Отвечай, чистюля непорочная! Комендант, кто она такая?
– Оставь ее в покое, байтарш. – Ласло Киш нахмурился и поправил на поясе кобуру с кольтом.
– Твоя маруха? Ну и выбрал! Прогони. Я тебе такую кралю подберу!.. У меня целый табун козырных дам.
– Байтарш, тебе пора! – напомнил Киш.
– Ладно, иду. Пошли, красавчики! Будь здоров, комендант. – Повернулась к Жужанне, засмеялась:– До свидания, ваше благородие!
Жужа демонстративно отворачивается, отходит к камину, садится. Ее тянет к огню. Теплее на душе около огня.
Эву Хас провожает до лестничной площадки Ямпец. Как они подходят друг другу – хлыщ и проститутка!
– Ласло, что это за тип? – спрашивает Дьюла. – И все эти… кто они? Откуда пришли? Зачем? Во имя чего?
– Опять наивные вопросы. Венгры это, профессор, венгры! Да, не интеллигенты, не кандидаты наук! А кто сказал, что революция делается в белых перчатках? Революция вовлекает в свой водоворот чистых и нечистых. В этом ее величие. После окончательной победы всякий займет подобающее ему место. А пока… – Он примирительно, совсем как раньше, дружески улыбнулся. – Дьюла, прошу извинить за нравоучения.
Дьюла молча ушел к себе. Сейчас же вернулся одетым. Шляпа, суковатая палка, портфель, дорогое пальто из драпа вернули ему прежнюю солидность.
– Жужа, пойдешь со мной?
– Куда?
– В парламент.
– Мне там нечего делать.
– А здесь что будешь делать, среди этих…
– Осторожнее, профессор! – мягко посоветовал Киш.
– Ладно, оставайся.
Дьюла ушел.
– Не беспокойся, Жужа, он вернется. Другого выхода у него нет. Мы или русские. К русским ему дорога отрезана. Впрочем… Ваш брат привык доверять самые сокровенные свой мысли дневнику. Заглянем! Я понимаю, это не совсем деликатно со стороны друга, но… Дьюла, ты мне друг, но революция дороже. Революция имеет право и на разведку и на безопасность. – Киш поднялся, ушел в комнату профессора.
Жужанна греется у каминного огня, в двух шагах от радиста, и с волнением ждет, когда вихрастый белокурый Михай снова ободрит ее своим добрым взглядом, приласкает, куда-то позовет, что-то прикажет, раскроет какую-то тайну. Ради его взгляда и пришла она в эту берлогу, ради него и сидит здесь, терпит все выходки этих…
Не смотрит в ее сторону Михай. Не видит, не чувствует ее присутствия. А может быть, боится «национал-гвардейцев», ждет удобного момента?
Вбежал Ямпец с пачкой женских фотографий в руках, полученных от Эвы Хас, рекламного агента только что открытого дома терпимости, призванного обслуживать солдат Дудаша, Янко – деревянной ноги, атамана Сабо, Ласло Киша и других.
Ямпец поднял над головой фотографии «козырных дам».
– Внимание! Довожу до сведения мужского пола. На бывшей Московской площади открывается приют любви. Укомплектован первосортным товаром. Прием – круглосуточный. Коньяк, водка, музыка и танцы – в неограниченном количестве.
«Национал-гвардейцы» бросились к Ямпецу, окружили его, рассматривали фотографии. Присоединились к ним и часовой, и дежурный пулеметчик. Один Михай остался на месте, колдовал около своей рации.
Жужанна замерла, ждала. И она не обманулась. Михай взглянул на нее и тихо, будто только для себя, сказал:
– Ваш друг… Ваши друзья скоро будут здесь. Скоро.
Губы Жужанны беззвучно произнесли имя Арпада.
Михай понял ее и кивнул головой.
Вернулся Ласло Киш. Повстанцы, рассматривающие коллекции Ямпеца, разбрелись кто куда. Часовой и пулеметчик заняли свои места.
Комендант подошел к камину, поковырял железными щипцами догорающие угли. Слабое темно-красное пламя заплясало на щеках, на губах, на лбу Жужанны, отразилось в глазах.
– Скучаете, Жужа?
Она не видит, не слышит Киша. Смотрит на огонь. Губы ее плотно сжаты, но Кишу кажется, что она радостно улыбается и глаза ее сияют. Он с удивлением вглядывается в преображенное лицо девушки. Что с ней произошло? Несколько минут назад была мрачной, отчаявшейся, на волосок от самоубийства, а теперь… Поразительные существа женщины. Знаешь их много лет и никогда не можешь быть твердо уверенным, что тебе открыта их душа.
Ласло Киш знал Жужанну давно, когда она еще бегала в первый класс. Бойкая была девочка, горластая, шаловливая, не очень привлекательная, любила хохотать, проказничать, танцевать и петь, училась кое-как. Росла она, набиралась мудрости, хорошела на глазах у Киша. Нравилась она ему девочкой-дурнушкой, нравилась подростком, а в восемнадцатилетнюю он влюбился. Таких, как он, не замечают и увядшие мадьярки, а не только юные красавицы. Бывая в доме Хорватов, Ласло Киш тщательно скрывал свое чувство и от Жужанны и от всех Хорватов. Ни одному человеку не доверил этой тайны.
Издали молча, глухо любовался он смуглой, с каштановыми волосами, белозубой, с глазами испанки мадьяркой.
Любовь к Жужанне, хотя она и была несчастной, внутренне грела его.