Зато у неё отлично получалось другое: каким-то совершенно непостижимым образом Лиза понимала, чего хочет Константин Аркадьевич, что ему нравится и как сделать так, чтобы доставить ему небывалую радость или довести до невыносимого, почти смертельно-жуткого ощущения в себе неземной, холодной, безграничной пустоты: кажется, немного, ещё чуть-чуть, несколько томительных долей секунды - и нечто оборвёт серебристую нить, которая удерживает душу, отлетевшую прочь, куда-то высоко-высоко, в неземные просторы блаженства и покоя.
Он ещё никогда и ни с кем не испытывал такое странное, болезненно-острое и в то же время невыносимое, до замирания сердца, блаженство - от прикосновения, поглаживания, объятия. И он был по-настоящему счастлив, чего уж там лицемерить перед самим собой: он всегда хотел любить телом, и, кстати, понимал в этом толк, но от него всегда просили совсем другого - может, души, совсем немного, чуть-чуть, и чтобы он заботился не столько о своих ощущениях, сколько о том, чтобы с ним было хорошо. А он совершенно искренне считал: если ему хорошо, то значит, и женщине - тоже.
***
Лиза оказалась первой в его жизни женщиной, которая вела себя, не стесняясь, и даже не пыталась скрыть, что хорошо знает мужчин и все их тайные устремления, желания и фантазии. Сначала он даже подумал, что она телепат, ясновидящая, колдунья.
-Нет, нет и нет! - смеялась Лиза. - Просто в своей прошлой жизни я была мужчиной, потому и понимаю тебя без слов...
- Ерунда, - серьёзно отвечал он. - Не верю во все эти переселения душ и прочую чепуху.
- Ты можешь вообще ни во что не верить, - говорила она. - Но это не будет означать, что то, что ты отрицаешь, не существует. Оно и не нуждается в твоей вере...
- Ну и как ты себя чувствуешь в другом теле, если и вправду была когда-то мужчиной? - улыбнувшись, спрашивал он. - Мне кажется, что гораздо лучше!
- Милый, ты даже представить себе не можешь, как это ужасно мучительно: жить в чужом теле, - объясняла Лиза. - Вот представь: на тебя надевают платье, туфли на высоком каблуке, опутывают шею бусами, унизывают пальцы кольцами и выталкивают за дверь. Ты бьёшься, колотишься, просишься обратно, но проходит какое-то время и ты понимаешь, что лучше принять предложенные условия игры, шагнуть вперёд и попытаться сыграть свою роль...
- Сюр какой-то! - вздохнул Константин Аркадьевич. - На меня хоть десять платьев надень, я всё равно останусь мужчиной.
- Нет, каков, а? - рассмеялась Лиза. - А ты подумал, какое ты произведёшь впечатление на общество: женщина приударяет за другими женщинами! Никто же не догадывается, что твой наряд - всего лишь игра, нелепый маскарад, не более того...
- Трудно представить, - честно сознался Константин Аркадьевич. - Но ещё труднее поверить во все эти перевоплощения, тем более в то, что есть люди, которые помнят, кем они якобы были в предшествующих жизнях...
- А ты поверь, милый, мне. Я это знаю.
- Откуда?
- Не скажу. Ты испугаешься!
Странным казалась Константину Аркадьевичу и одна небольшая, но существенная особенность в поседении Лизы: она мягко, но настойчиво убирала его руки, если он прикасался к тугим, гладким, картинно-правильным её грудям. Они были слишком правильной формы и по-девичьи упруги, всегда чуть-чуть прохладнее, чем остальное тело. Возможно, это был результат операции, о которой Лиза ему никогда не говорила. Да и зачем говорить, если он сам однажды наткнулся кончиками пальцев на аккуратные, тонкие полоски шва.
Сначала Константин Аркадьевич решил, что всё у них будет обычно: в меру всяких нежностей и милых, но обязательных глупостей - без этого никак не обойтись, и нельзя совсем уж пренебрегать тем, чего он терпеть не мог: объясняться без конца в любви, делать вид, что теряешь от страсти голову, и всё это ради того, чтобы одна плоть соединилась с другой, только и всего. Наверное, он слишком любил себя и свои ощущения, чтобы задумываться, а так ли уж хорошо с ним другому человеку. Если хорошо ему, Константину Аркадьевичу Воронину, то почему должно быть плохо ей, Елизавете Анатольевне Жуковой?
Ей было хорошо, кажется, уже от того, что он просто прикасался к ней, говорил, смеялся и позволял себя ласкать так, как ей хотелось. На самом деле иногда ему ничего, абсолютно ничего не хотелось, но если женщина всё делает сама, то почему бы и не расслабиться - просто так, понимаете?
Но с Лизой всё получилось иначе, не так, как с другими. Он и сам не понял, как случилось так, что ему захотелось видеть её постоянно и звонить надо, не надо - по несколько раз в день, и места себе не находить, когда она, как ему казалось, совершенно равнодушно отвечала: "Знаешь, я сегодня очень занята, ни минутки свободной". Он настаивал, и снова слышал: " Нет-нет, я просто измочаленная, хочу провести вечер дома, отдохнуть от всего..."
И он ехал через весь город, чтобы в потёмках нового микрорайона, то и дело оскальзываясь в ямы и рытвины, бродить вокруг её дома. Человек неробкий, напротив - решительный и горячий, он не мог позволить себе обычной бесцеремонности: нахально позвонить в дверь и, когда откроют, вести себя подобно мятежнику, вошедшему в столицу. Он чувствовал, что с Лизой этого у него не получится.
Всё-таки она была какой-то странной. Или необычной? Кажется, вот только что принадлежала ему вся, целиком, до самого последнего миллиметра, но вдруг словно возводила меж ними тонкую, непробиваемую стеклянную стену: отдельно он, отдельно она, и вроде бы по-прежнему рядом, но каждый уже сам по себе.
Он чувствовал, что подобно некоторым современным деловым женщинам, Лиза отводила чувствам определённую графу в своём расписании, и то, что выходило за его пределы, расценивалось не то чтобы как досадная помеха, а, скорее, игра не по правилам, необязательная интерлюдия, лишняя и несущественная ремарка в тексте довольно любопытной, но сумбурной пьесы. В общем, что-то вроде этого.
Сам удивляясь себе, Константин Аркадьевич всё равно упорно бродил под окнами Лизиной квартиры, и у него, как у мальчишки, сладко замирало сердце, когда видел: на жёлтой занавеске вырисовывался силуэт той, которую он не смел потревожить, и если она отдёргивала занавеску, чтобы открыть форточку, он пугался, что Лиза его увидит, и кидался в сторону, и непременно попадал в лужу или липкую грязь. Самое смешное, так это то, что при этом он отлично понимал: с седьмого этажа, тем более в темноте, рассмотреть человека внизу непросто.