Малахов отошел от окна и сел.
- Поэт многое чувствует, а я живу на ощупь, вслепую. Иногда мне кажется, что все вокруг знают что-то такое, о чем только я не догадываюсь. И как раз в загадке, которую разгадать я один не в состоянии, скрыт некий смысл человеческого существования, тайна человеческого бытия...
- Ну-у... - неопределенно протянула Олеся. - И я не имею понятия ни о каких разгадках. Здесь ты не одинок. Знаешь, я часто стала молиться в последнее время. Странно, это так на меня непохоже. И что я выпросила у судьбы? Что вымолила? Или, может быть, я опять слишком тороплюсь?
Валерий внимательно посмотрел на Олесю.
- Значит, ты тоже уповаешь на судьбу?
- А кто еще? - удивилась Олеся. - И потом я все-таки не уповаю, а только прошу... Совершенно бессмысленно и тщетно.
- Значит, так... - начал Малахов и мгновенно споткнулся на двух коротеньких словах.
- Что так? - весело спросила Олеся, снова наполняя свою рюмку. - По-моему, все совершенно не так. Все не так в нашей жизни.
Она была абсолютно права. Валерий вдруг невпопад вспомнил, что когда она спит, руки у нее лежат ладонями вверх, словно просят милостыню. Говорить расхотелось. Дальше короткого слова "так" мысль идти не желала. "Хоть бы позвонил кто-нибудь, - про себя взмолился директор, - отвлек бы нас ненадолго!" Но он тоже ничего не мог вымолить у судьбы: телефон молчал, будто выключенный за неуплату.
- Ты будешь пить? - спросила Олеся. - Мне одной надоело.
Сейчас вид у нее был довольно безмятежный, почти блаженный. Редкая для нее ясная детская улыбка слабо освещала лицо, напоминающее мгновениями маленькую Полю.
- Ты не любишь меня, Олеся, - неожиданно для себя выпалил Малахов и закурил. - Я это давно знаю.
Что он несет? Разве он собирался сегодня выяснять отношения?
- И не смотри на меня исподлобья. Теперь я понимаю, откуда у Полины этот взгляд.
Директор засмеялся и задумчиво провел пальцем по нижней губе.
- Раньше я отчаивался, а теперь мне все равно, Олеся...
Она вздрогнула: Валерий больше ее не любит? Как же ей жить дальше?..
- Все равно, - повторил он, - потому что я уже привык обходиться одним своим чувством. Ты мне очень нужна. Не бросай меня...
Малахов смял недокуренную сигарету.
"Вот где мне повезло, - подумала Олеся. - Вот с кем я выиграла в жизни. Нужно уметь радоваться тому, что имеешь. То же самое постоянно твердит и папочка".
- А вообще лучше забудь о моих словах, - продолжал Валерий. - Об этом не стоит думать. Я не хотел тебе ничего говорить, случайно получилось. Прости.
- Мне тебя прощать? Это ты должен меня прощать вечно...
Директор с трудом разобрал ее невнятный шепот, покачал головой и спокойно улыбнулся.
- Тот, кто прощает, всегда помнит, за что. Я не хочу помнить. Я только хочу знать, что ты со мной.
- Да, - пробормотала Олеся. - Конечно, с тобой! Только с тобой...
- Вот видишь, а ты - прощать! - Валерий снова провел пальцем по губе. - Я тебя очень люблю...
Она хорошо знала об этом...
- Я тебя очень люблю, Олеся Глебовна, - повторил Валерий, и улыбка на его лице пропала. - Не думай ни о чем.
То же самое советует и папочка. Уж не у него ли выучился директор? И как можно не думать? Куда ни ткнешь пальцем, где ни прикоснешься, всюду больно! Валерий - боль, прошлое - боль, дочка... Чужой родной человечек... И чего Олесе искать дальше, когда все уже давно найдено? Исправить бы поскорее собственные ошибки, если она еще успеет, если такое вообще возможно на Земле...
- Валерий, - неуверенно сказала Олеся, - мне очень хотелось бы поговорить с тобой о Карене...
Директор опять встал и подошел к окну. Но не остановился там, а прошел в глубину комнаты и сел в темном углу. Почему ее тяготило происходящее с Кареном? Почему она не сумела отнестись к обычному школьному событию со своей природной легкостью и безмятежностью? Превратить все в шутку, свести к первому юношескому увлечению, которое всегда нравится и тешит женское самолюбие? Не смогла или не захотела? Не захотела или не смогла?
Малахов снова закурил.
- А что, собственно, говорить о Карене?
- Но ты же сам собирался! - воскликнула Олеся и поправила рассыпающиеся волосы. - Ты так и сказал мне по телефону.
- Я собирался как раз объяснить тебе, что не вижу здесь никакой проблемы. Ты сама ее для себя изобрела, зачем-то придумала и теперь не знаешь, что с ней делать. А делать ничего и не нужно. Нужно забыть, абстрагироваться и просто вести уроки.
Нет, все-таки проповеди Глеба не пропали для директора даром. Вот где они пригодились неопытному любовнику, выступающему в новой, несвойственной ему роли мудрого наставника женщины.
- Я ничего не придумала. Я не могу быть самой собой в классе... Не получается... - жалобно прошептала она.
И это ее беспомощное "не могу" наотмашь ударило Валерия, лишний раз доказывая, что все не так просто, как кажется.
- Почему? - задал он свой любимый вопрос.
- Я не знаю, - растерянно и тихо отозвалась Олеся. - Я ничего не знаю...
Они довольно долго молчали, бессознательно прислушиваясь к пению Полины в соседней комнате.
- А ты понимаешь, что это единственный выход? Что другого нет и не найдется? - довольно резко, недружелюбно спросил Малахов.
Он устал от бессмысленности ситуации и объяснений.
- Или ты можешь предложить что-нибудь еще?
Что она могла предложить... Олеся сидела, съежившись, сжавшись в маленький жалкий комок на краешке кресла. Наверное, ее следовало пожалеть. Но только не сегодня. Сегодня директор настойчиво пробовал найти хоть какое-нибудь приемлемое решение проблемы.
- Чем, в конце концов, тебе мешает Карен? Он ведь только молчит и слушает тебя все уроки напролет, насколько мне известно. Отчего же ты плачешь?
Ну да, конечно, Валерий тоже ничего не понимал! Никто на свете не в силах понять Олесю! А она сама понимает себя? Осознает ли, чего хочет, почему так страдает и мучается?
Валерий рассматривал ее пристально и недоверчиво. Что таится за этим якобы неумением справиться с происходящим? Не лжет ли она опять, эта маленькая учительница?
Совсем недавно она вдруг начала подозрительно "задумываться". Ее "задумчивость" была опасной: Олеся не слышала грохота мчавшихся машин и могла не заметить надвигающегося на нее автобуса. Водителям несколько раз вовремя удавалось затормозить прямо возле автомобиля Олеси. Один из них собирался выпалить в адрес рассеянной дамы за рулем несколько гневных непристойных фраз, но, увидев ее лицо, тихо закрыл дверцу и уехал.
Олеся теперь ходила, опустив голову, с пристальным вниманием рассматривая асфальт или пол под ногами. На самом деле ни асфальта, ни пола она не видела. Ее действия и движения стали просто хорошо заученными и неосознанными. Повторяя изо дня в день одно и то же, словно компьютер, привычно выполняющий команду за командой, Олеся не анализировала своих собственных поступков: школа - супермаркет - дорога домой - дом - Полина - обед - телевизор - Валерий - опять школа... И так без конца. В этой цепочке не появлялось ничего нового, значительного. Иногда Олеся ловила себя на кощунственных мыслях: "Хоть бы случилось что-нибудь. Землетрясение, ураган, цунами! Хоть бы нашу школу водой залило сверху донизу. Все же развлечение..."
Она никак не реагировала на окружающее и происходящее вокруг и "просыпалась", только когда Полина подходила совсем близко и спрашивала с тревогой:
- Мама, почему ты такая грустная?
В эти минуты Олеся с тоской думала, что она плохая мать и уделяет ребенку мало времени. И по сравнению с ней Анна Каренина была по-настоящему счастливой. Любовь? Пожалуйста. Деньги? Сколько угодно. Муж - внимательный, каких поискать, Олесе бы такого хоть ненадолго! Заботы? Да никаких! И чего ей еще не хватало, ни за что не догадаться! Так ведь нет, под поезд полезла!