Дед выслушал внимательно, ещё дважды за это время наполняя свою пиалу и мой стакан, а когда я замолчал, достал из-за пазухи небольшой тряпичный кисет.
— Закуришь? — предложил он.
Я отказался, а дед потянулся к печке, и вытащил оттуда порядком надорванную газету.
«Комсомольская правда». — прочитал я название, и присмотревшись, смог разглядеть год — двадцать шестой.
Спрашивать ничего не стал, но выводы для себя сделал, даже не выводы, — скорее предположения.
— Наговорил ты на целую поэму, конечно... — сказал дед, и скрутив «козью ногу», прикурил от бензиновой зажигалки. Потом, затянувшись, зажмурился блаженно, и строго так, по-военному, спросил, — а от меня-то, что именно услышать хочешь?
— Не знаю. Всё, наверное... — честно признался я.
— Ты в курсе сколько мне лет? — спросил он, и глубоко затянувшись, выпустил к потолку несколько идеально ровных колец.
— Семьдесят? — наугад ляпнул я.
— Ха. Льстишь, стервец... — довольно ухмыльнулся дед. — Но я не баба, возраст не скрываю. Сто девять стукнуло.
Я машинально покосился на обрывок газеты с датой.
— Да-да. — проследив за моим взглядом, дед развернул газетку, и вздохнув всей грудью, добавил грустно.
— Как сейчас помню... Лето только началось, тепло... Птички поют, кузнечики стрекочут, гнуса ещё нет, — солнце высоко, и мы втроем на лодке...
Тут он замолчал, и пару минут разглядывал газету, словно надеясь взглядом просверлить в ней дырку.
Напоминать о себе было неудобно, уж больно печально он выглядел, да и невежливо было торопить старого человека.
— Не знаю что тогда произошло... — наконец «ожил» он, — но так мы здесь и оказались — мама, отец, и я.
Опять замолчав, хозяин избушки докурил «ногу», сдвинул в сторону выполняющую роль пепельницы жестяную банку, и принялся раздувать самовар.
Запахло дымом, он долил воды из стоявшего под столом глиняного кувшина, вытащил из-за печки мешочек с щепой, и стал «подкидывать» в топку самовара. Не хватало только сапога, но, похоже, что он обходится без него.
Глядя на привычный уже процесс, — а самовар давно стал неотъемлемой частью нашей жизни, я ждал продолжения рассказа, но его не последовало, а когда он закончил с растопкой, словно забыл о чём говорил.
— Но да ладно. — отмахиваясь от дыма, заговорил дед. — Тебе помогу, хоть и зарёкся. Пойдём.
Мы встали из-за стола, и едва разминувшись в тесном проходе, вышли на свежий воздух.
— Ты пушку только оставь, а то стрельнешь ещё ненароком... — глядя как я закидываю за спину автомат, посоветовал он.
Без оружия я чувствовал себя голым, но здесь подчинился. Непосредственной угрозы от старика не было, а если он из тех про кого я думаю, автомат всё равно не спасёт.
— На гвоздик повесь. — посоветовал он, и дождавшись когда я оставлю оружие, повторил, — иди за мной.
Совсем немного отойдя от избушки, я обернулся. Избушки не было. Как не было и моего, повешенного на гвоздик, калаша.
— Не переживай. — не оборачиваясь, успокоил старик. — Никуда твой автомат не денется.
Но я и не переживал.
Мы прошли ещё немного, и не доходя до крайних сосен, остановились.
— Сейчас не пугайся. — загадочно сказал старик, и вытащив из кармана блестящий свисток на верёвочке, тонюсенько свистнул.
Сначала ничего не происходило, но стоило мне засомневаться в адекватности происходящего и начать щипать себя за ногу, как в перелеске что-то зашуршало.
— Не дёргайся. — повторил дед.
Но он мог бы и не напоминать. Впиваясь взглядом в пробившегося через заросли гостя, я замер, отчаянно жалея о оставленном «на гвоздике» автомате.
Глава 24
Передать словами испытанные мною чувства невозможно. Но это точно не испуг и не удивление. Есть близкое по смыслу непечатное выражение, но и оно не передаст всего того что я почувствовал в эти мгновения.
На поляну, щурясь от солнечного света, вышел почти твареныш. Почти, потому что больше раза в три, и раз в десять ужаснее.
Ну а то что это существо и наш подкидыш, одного роду-племени, — не подлежало никакому сомнению. Только наш, похоже, совсем ещё малыш, хоть мы и считали его уже вполне взрослой особью.
А тут реальный танк. Или слон. Хотя я ни разу не видел слона в живую, но, думаю, что габариты такие же.