— Да ты что там, спишь, что ли? — донеслось до Юси сквозь грохот металла.
Он открыл глаза и понял, что ему всё приснилось. И взрыв, и девушка Викса, и террорист… Реальной была только Модестовна, которая ломилась в котельную.
Юся встал с лежанки и пошёл отпирать дверь.
— Ты совсем охренел, молодой чемодан? — возмущалась Модестовна. — Я тебе уже полчаса стучу, думала, всё, милицию вызывать надо — заперто изнутри, никто не отворяет. Спал, что ли?
— Виноват, сморило, — кисло ответил Юся.
— Чего виноват-то, шесть вечера, в своём праве, — смягчилась Модестовна. — Я чего пришла-то. Тут гестапа днём Горемыкиному начальству звонила, спрашивала про Олегу Кошевую, ругалась очень.
— Чего? — не понял спросонья Юся.
— Фээсбе тобой интересуется, вот что, — сказала Модестовна. — Впусти уже начальницу.
Юся отступил в сторону, и Эмма Модестовна прошла в трескучий полумрак бойлерной.
— Давление в емкостных бойлерах в норме?
— Я спал, сейчас посмотрю.
— «Посмотлю», — вредным голосом передразнила Модестовна. — Иди лучше чайник включи, генерал Лизюков за давлением посмотрит.
Юся безропотно налил в электрочайник воды из бутылки и включил прибор.
— Вот что, Эйнштейн недоделанный, мы тут с Горемыкой покумекали… Сваливать тебе надо, а то гестапа тебя закроет и стрелочником назначит.
— За что?!
— Да всё за то же: взялся неизвестно откуда, не помнишь ни хрена — значит, террорист.
— Это же глупо!
— Милый, ты в какой стране живёшь? Кто здесь разбираться будет, генерал Лизюков? У нас террорист не тот, кто виноват, а кого назначат! Вот вроде умный ты человек, в технике разбираешься, в науке, а бытовой мудрости в тебе ну ни на грош! Держи!
На стол упал паспорт.
— Это что — мой?
— Не твой, а с твоей фотокарточкой.
Вот всё-таки хорошо, что Петрович был такой дальновидный. Как ты бомжа привлечёшь давать показания, когда у него даже прописки нету? Вывернулся же. Предложил сделать Юлику паспорт, но не выдавать, а держать у себя. Бракованных же удостоверений личности навалом: фамилия у гражданина Ковалёв, а они напечатают Ковалев, а это уже другое ударение и другая фамилия. Или зовут гражданина Раким Агабала-оглы, а записывают — Рагим Агабалович, что тоже в корне неправильно. Так что Юсе достался паспорт Кефира Арнольда Павловича, который на самом деле был Кифер. И паспорт этот хранился у Горемыки дома, в сейфе, вместе с «макаровым».
Можно, конечно, было сделать парню и нормальный паспорт, но отчего-то Горемыке не хотелось выдумывать фамилию. Юся помнил только своё странное погоняло, хотя и утверждал, что это его настоящее имя. Фамилии у него не было. А Горемыке фамилии в голову приходили самые похабные, и самая приличная, которую он мог вспомнить, была Бляблин. Ну как с такой фамилией явишься в суд? Тебя спросят: как фамилия, а ты — Бляблин. Не матерись, скажут тебе, отвечай по существу! А ты опять: Бляблин. Нет, пускай и сейчас живёт под чужой фамилией, авось, отыщется кто-нибудь, кто признает в Юсе родного или знакомого.
— Я тут тебе зарплату вперёд насчитала, — сказала Модестовна, — и участковый от щедрот вложился, купишь билеты — и дуй отсюда, куда подальше.
— Так мне некуда, я ж не помню ничего!
Модестовна крякнула — вот же упёртый! — и сказала:
— А думаешь, гестапа тебе поможет вспомнить? Она тебе так поможет, генерал Лизюков потом не узнает!
— А если я его найду?
— Кого?
— Террориста!
— Юся, очнись, ты бредишь! Я тебе русским языком говорю — не тот террорист, кто виноват! Наливай чай, вскипело!
Юся встал, поставил на стол чашки, заварник, тарелку с сухарями, сахарницу и чайник. Несмотря на свой суровый нрав, Модестовна пила чай некрепкий, слегка подкрашенный, и называла его «моча Ивана Ильича», и сахару любила много. Объясняла она это тем, что крепкие напитки ей противопоказаны, а то она будет кирпичами какать, слишком уж она суровый человек. Модестовна и впрямь ничего крепче этой «мочи» не пила, и Юся подозревал, что это из-за легковозбудимой нервной системы. Все зубы у Эммы Модестовны были железными.
— Пойми, — сказала Модестовна, прихлёбывая кипяток и хрустя сухариком, — мне тоже резону нет — такого работника отпускать. Ну, кто, скажи мне, пойдёт улицы мести за три тыщи? Генерал Лизюков? Я ж за тебя свечки каждое воскресенье в церкву хожу ставить. Что ржёшь, конь педальный?! За тебя же беспокоимся: и я, и Горемыка этот, ни дна ему, ни покрышки. Ты слышал, что у нас в январе было? Рванули остановку, ладно, там стена бетонная была, никто не пострадал, контузило только несколько человек. А если, не дай боже, ещё рванёт? Гестапе же по рулю будет, что ты с луны упал, причём только на день защиты от детей. Не ржи, говорю, я тут ведь не шутки тебе шучу, Эйнштейн ты недоделанный!